Ещё одна в Нета-Дун

Зима в том году выдалась яростная, солнечная и хрустящая. Я стояла на крыльце дружинной избы, перебирая замерзшими пальцами сухие пучки зверобоя, которые Хаген велел выморозить перед тем, как растирать в труху. Зима Желановна стояла у ворот, опираясь на копье. Она до сих пор не говорила мне прямо, что ищет кого-то конкретного, лишь иногда проскальзывали странные, сказочные фразы вроде: «Не горят звезды». Но мне, как человеку со стороны, слова были не нужны. Я видела то, чего она сама в себе еще не осознавала. Как подсолнух тянется за солнцем, так всё ее существо тянулось к воеводе. Где бы Мстивой ни находился — рубил ли дрова у навеса, отдавал ли приказы, или просто сидел на крыльце — Зима всегда, пусть даже на полшага, поворачивалась в его сторону. Она ловила каждое его движение, хотя внешне старалась казаться равнодушной. И Мстивой, этот ледяной монумент, делал то же самое. Они ходили по двору, как два магнита с одинаковыми полюсами: их тянуло друг к другу с чудовищной силой, но стоило сократить дистанцию, как они отталкивались, боясь разрушить ту хрупкую границу, которая их разделяла. В тот яркий, слепящий полдень идиллию нарушил скрип полозьев. Дозорные у ворот расступились. Во двор, размеренно скользя на лыжах, вкатились шестеро молодцов. Впереди ехал румяный, красивый, как с картинки, парень. Я знала его по разговорам — Нежата. Тот самый, к которому Мстивой относился почти как к сыну. Но мой взгляд, привыкший сканировать толпу на предмет раненых и больных, мгновенно зацепился за шестого. Того, кто замыкал строй. Он разительно отличался от наших кметей. У правого уха блестела серебряная крестовина меча, заложенного за спину. Он ехал красиво, с лихой, хищной сноровкой, но как только остановился, я поняла: парень держится на одном адреналине. Мстивой спустился с крыльца. К моему удивлению, он не обнял Нежату, не похвалил за возвращение. — Отроков я беру сам, — хмуро бросил вождь, глядя на новенького. Пришлый мигом понял, кто перед ним. И вместо того, чтобы потупиться, как Ярун в свой первый день, он бесстрашно ухмыльнулся: — А я не отрок. Я перестала перебирать травы. В его голосе звучала такая отчаянная, злая наглость, какую может позволить себе только человек, которому нечего терять. Это был взгляд загнанного волка. — Здесь передо мною все отроки, — невозмутимо ответил Мстивой, словно обрубая его гонор топором. — Издалече идёшь, молодец? Ухмылка сползла с лица парня. — Из Нового Града. Думал хоть у тебя правды сыскать. Толпа дружинников тихо загудела. Я мало что знала о географии девятого века, но по реакции Зимы, стоявшей неподалеку, поняла: Новый Град (Новгород) — это очень, очень далеко. Варяги, знавшие мир, смотрели на парня с интересом. — Как величать-то? — Мстивой перевел взгляд на Нежату. — Привёл, отвечай. Но Нежата вдруг осекся. Он увидел в толпе Зиму. Я стояла так, что видела их обоих. На лице красивого, румяного парня мелькнул самый настоящий испуг, а Зима вдруг замерла, будто ее окатили ледяной водой. Я нахмурилась. Между ними явно что-то было в прошлом. Что-то, что сейчас заставляло Нежату прятать глаза. Новенький не стал ждать, пока его представят, и с вызовом бросил: — Блудом люди рекут. Блуд. Ходящий опричь. Мстивой продолжил допрос ледяным тоном: — А князя что бросил, Блуд? Блуд показал в оскале белые зубы. — Вадиму в горохе только стоять. И людям его с ним. Сзади меня ахнул Хаген. — Беда, коли язык проворней ума, — проскрипел старик. И он был прав. Лаять своего князя в чужом дворе — это самоубийство. Хромой Плотица, стоявший у ступеней, побагровел. — Князя лаешь, болячка тебе! И тут произошло то, от чего у меня остановилось сердце. Блуд, не раздумывая ни секунды, выхватил меч. Лезвие со свистом рассекло морозный воздух, описав золотистый полукруг. — Ты меня не учи! Я тебя под стрелами не видал! Я зажала рот рукой. Он смертник. Вокруг стояли десятки вооруженных, опытных убийц. Если Плотица сейчас кинется, от этого дерзкого новгородца останется только кровавое пятно на снегу. Плотица косолапо, страшно шагнул вперед. Но Блуд вдруг опустил меч. В его глазах мелькнула злая насмешка. — Две с одной не дерутся, слава не та. Он ударил Плотицу в самое больное место — по его деревянной ноге. — Достанет одной пнуть тебя за ворота! — взревел Плотица. — Думай, щеня, где славы искать! Мстивой поднял руку, и Плотица мгновенно замер. Гнев вождя не измерялся криком. Он просто смотрел, и от этого взгляда становилось физически холодно. — Чем же светлый князь перед тобой оплошал? — ровно спросил Мстивой. Блуд не отвел глаз. — А хоть тем, что датчан прежде нас потчевать стал. Над двором повисла мертвая тишина. Слово «датчане» для Мстивоя было триггером, спускающим курок его ПТСР. Я видела, как побелели костяшки пальцев воеводы, как дернулась мышца на его скуле. Он сжал зубы так, что, казалось, они сейчас треснут, и бросил, отворачиваясь: — Отроком будешь. — У Вадима я повыше сидел, — крикнул Блуд ему в спину. Мстивой даже не обернулся. Блуд постоял несколько секунд, тяжело дыша. Наконец, обуздав свою бешеную гордость, он с лязгом вогнал меч в ножны и опустился на колено, чтобы снять лыжи. Вот тут-то, когда с него слетела агрессивная бравада, мой взгляд медика просканировал его полностью. Щеки впалые. Темные усы кажутся приклеенными на бледном, сером лице. Его нарядный полушубок висел на нем, как на вешалке — он был чудовищно худым. Лыжный переход по морозу должен был заставить кровь прилить к лицу, но на его скулах горели лишь два нездоровых, лихорадочных багровых пятна. Глаза провалились в темные глазницы, но внутри них всё еще тлела готовность кусаться до последнего. «Господи, да он же еле на ногах стоит, — с ужасом поняла я. — Истощение, возможно, начало инфекции. Еще пара таких дней на морозе, и его дерзость закончится в могиле». Но отвлечься на постановку диагноза новгородцу мне не дали. Мстивой, дойдя до двери дружинной избы, перехватил Нежату. Я стояла близко. Вождь взял румяного парня за плечо, и его пальцы впились в ткань так, что она затрещала. — Ты, беспутный, девку привабил? — прошипел Мстивой. Ярость в его голосе была глухой, клокочущей. Он спрашивал о Зиме. Нежата, испугавшись стальной хватки воеводы, дернулся и, стараясь выгородить себя, брякнул на весь двор: — Да ну её!.. Чего ещё наплела? Звонкая, мерзкая пощечина этих слов разнеслась в морозном воздухе. Я резко обернулась к Зиме. Она стояла у ворот. Ее лицо стало белым как снег. Она задохнулась, словно ее ударили под дых. Какое-то прошлое тепло, какие-то робкие надежды или обещания — всё это Нежата только что брезгливо растоптал, спасая свою шкуру перед вождем. Зима развернулась и, деревянно переставляя ноги, быстро пошла за угол частокола, прочь от людских глаз. Я бросила свои травы прямо на снег. — Милава, куда? — окликнул Хаген. — Я сейчас, дедушка, — процедила я и, подхватив подол юбки, побежала за ней. Я нашла ее за дровяным сараем. Зима стояла, прижавшись лбом к неотесанным бревнам. Она не плакала — такие, как она, не плачут от обиды, они каменеют. Но ее била крупная дрожь. — Зима, — я мягко коснулась ее плеча. Она резко дернулась. — Уйди, Милава. Нечего меня жалеть. — Я не жалеть пришла, — я встала рядом, прислонившись спиной к сараю, и скрестила руки на груди. — Я пришла сказать, что он трус и подонок. Она нервно сглотнула, уставившись в снег. — Да какое предательство… Мы ведь ни в чем друг другу не обещались. Так, сумерничали на крыльце… — Брось, — жестко отрезала я. — Дело не в клятвах. Дело в том, как он от тебя открестился, стоило воеводе на него рявкнуть. «Да ну ее». Знаешь, у нас… там, откуда я родом, про таких говорят: грош цена мужчине, который ради своей выгоды позорит женщину. Зима подняла на меня полные боли глаза. — Перед всей дружиной, Милава. Как в грязь лицом. Я взяла ее за ледяные руки и крепко сжала. — Слушай меня. Он мелкий, трусливый щенок. Зато ты видела, кто за тебя вступился? Зима непонимающе заморгала. — Кто? — Мстивой, — тихо сказала я. — Вождь. Человек, который якобы смотрит сквозь тебя. Ты думаешь, он стал бы прижимать к стенке своего любимчика из-за какой-то «девки», до которой ему нет дела? Он защищал твою честь, Зима. В глазах девушки мелькнуло смятение, а затем слабая, неуверенная искра тепла. — Бренн… — одними губами прошептала она. — Да. Бренн, — я улыбнулась и потерла ее заледеневшие костяшки. — Так что вытри нос, воительница. Нежата не стоит твоих переживаний. А воевода… воевода всё видит. Я не стала говорить ей о том парне, Блуде, который кашлял сейчас у ворот. У меня и так прибавилось работы. Чувствовало мое медицинское сердце: дерзкий новгородец скоро станет моим самым тяжелым пациентом.