Ещё одна в Нета-Дун

Зима в Нета-Дуне перевалила за середину. Дни стали короткими, словно обрубленными топором, а ночи тянулись в стылой, пронзительной темноте. Жизнь крепости сжалась вокруг жарких очагов, звона молотов в кузне и бесконечных тренировок во дворе, где снег был утоптан до состояния льда, щедро окропленного кровью из разбитых носов. Я всё больше превращалась в местную тень. Тихую, пропахшую полынью и березовым дегтем девку, которая всегда появлялась с чистыми холстами там, где кто-то умудрялся напороться на сук, обжечься у котла или получить тупым краем меча по скуле. Хаген ворчал, что я слишком мягка с «этими дурнями», но я видела: старику нравилось, что в лекарской клети теперь чистота, а травы рассортированы не как попало, а строго по моим, понятным только мне, правилам. А вот с кем у меня не было ни чистоты, ни порядка — так это с новым отроком. Блуд Новогородец вписался в жизнь дружины, как заноза под ноготь. Он был острым, колючим и постоянно воспалял всё вокруг себя. Несмотря на его явную слабость, которую мой наметанный глаз видел в резких тенях под скулами и нервном, сухом кашле по утрам, Блуд не давал спуску никому. На тренировках он дрался с бешеной, изматывающей яростью. Он был гибче, хитрее многих, и его меч жалил там, где от него не ждали. Плотица скрипел зубами, Славомир добродушно посмеивался, а Мстивой... Мстивой просто наблюдал за ним со своего обычного места на крыльце, позволяя этому загнанному волку выплескивать злость в снег. Наши с Блудом пути пересекались часто. Обычно — у колодца или на кухне, куда я приходила за кипятком. Первый раз мы столкнулись в дверях дружинной избы. Я несла в руках тяжелую бадью с горячей водой, чтобы отмыть пол в лекарской клети, когда Блуд вынырнул из сумрака коридора. Я чудом не окатила его кипятком, резко свернув в сторону. Горячая вода плеснула мне на подол шерстяной юбки. — Глаза разуй, новгородец! — рявкнула я, забыв о местном этикете покорных девок. На моей ноге стремительно набухал ожог. Блуд остановился. В полутьме его глаза блеснули насмешкой. Он окинул меня взглядом с ног до головы, задержавшись на мокрых, прилипших к лодыжкам тряпках. — Тебе бы не бадьи таскать, знахарка, а ворон пугать. Шипишь, как гусыня на пса. Я со стуком поставила бадью на пол. Боль в ноге пульсировала, настроение было ни к черту — я не спала полночи, перетирая сосновую кору. — Зато ты, я смотрю, соловей. Только вот поешь как-то хрипло, — я прищурилась, придвигаясь чуть ближе. — Ты бы кашель свой лечил, Блуд. А то на тренировках скоро дыхалки не хватит мечом махать. Улыбка сползла с его лица так быстро, словно ее слизало языком. На секунду в его глазах полыхнула чистая, первобытная угроза. Никто в дружине, где культивировалась сила, не смел указывать на чью-то слабость. Тем более — женщина. Но я была медиком. Я видела, как он инстинктивно прижимает руку к животу после резких движений. Видела, как он с трудом глотает жирную похлебку за ужином. Он шагнул ко мне вплотную. От него пахло морозом, кожей и едва уловимым, сладковатым запахом болезни, который я, как человек с клиническим опытом, не могла спутать ни с чем. Кетон. Организм жрал сам себя от истощения. — Мое дыхание тебя не касается, девка, — тихо, очень отчетливо произнес он. — Смотри в свои плошки. И не лезь туда, где не просят. Я не отвела глаз, хотя внутри всё сжалось. — Мое дело — лечить, — так же тихо ответила я. — Если свалишься с лихоманкой, мне с тобой возиться. Так что не строй из себя бессмертного, новгородец. Бессмертные в лазарете не лежат. Я подхватила бадью и, стараясь не хромать, пошла по коридору. Блуд смотрел мне вслед. Я чувствовала его взгляд между лопаток, как острие сулицы. С того дня наши пикировки стали своеобразным ритуалом. Если я накладывала повязку кому-то во дворе, Блуд, проходя мимо, обязательно бросал какую-нибудь язвительную шутку. — Не слишком ли туго мотаешь, Милава? — тянул он, опираясь на деревянный меч, пока я бинтовала растянутое запястье молодшего из отроков. — Гляди, отсохнет рука у парня. Кто тогда за него на веслах сидеть будет? — Если отсохнет, я тебе ее пришью, Блуд, — невозмутимо парировала я, затягивая узел. — Тебе как раз не помешает лишняя рука, чтобы язык свой придерживать. Кмети вокруг гоготали. Блуд щурился, обнажая в усмешке белые зубы. Ему нравилось, что я не опускаю глаза и не краснею, как другие бабы. Я отвечала ему тем же оружием — сарказмом. Это была наша игра. Для меня — способ снять стресс в этом суровом мире, для него — возможность почувствовать себя живым, пока болезнь медленно, но верно подтачивала его изнутри. Но иногда сквозь эту колючую броню пробивалось что-то другое. Как-то вечером я сидела на крыльце, перебирая корзину с мерзлой клюквой, которую мне принесла Зима. Руки окоченели, я дула на пальцы, пытаясь согреть их в морозном воздухе. Дверь скрипнула. Блуд вышел из избы, накидывая на плечи свой просторный полушубок. Он задержался у крыльца, глядя, как я вожусь с ягодами. — Зачем ты здесь? — вдруг спросил он без привычной насмешки. Голос его звучал глухо, и я уловила в нем легкую одышку. Я подняла глаза. В свете факела его лицо казалось изможденным, тени залегли в провалах щек глубокими оврагами. — Клюкву перебираю, — ответила я, делая вид, что не поняла вопроса. — Я не о клюкве, — он подошел ближе, прислонившись спиной к столбу. — Ты не похожа на деревенских знахарок. Ты не шепчешь заговоры Перуну. Ты смотришь на вождя без бабьего трепета. И ты... — он помолчал, подбирая слово, — ты никого не боишься. Откуда ты, Милава? У меня замерло сердце. Я опустила глаза на красные ягоды в корзине. «Откуда я, Блуд? Из мира, где эту клюкву покупают в супермаркете. Где лечат антибиотиками, а не корой дуба. Из мира, где такие, как ты, не умирают от упрямства в двадцать пять лет». — Мою деревню сожгли, — тихо, но твердо ответила я, повторив свою единственную правдивую легенду. — Когда теряешь всё, Блуд, страх перегорает вместе с избой. Остается только злость. И желание выжить. Он долго молчал. В темноте я слышала его тяжелое, поверхностное дыхание. — Выжить, — эхом повторил он. В этом слове было столько горечи, что мне захотелось встать и встряхнуть его. Внезапно он закашлялся. Сухо, надрывно. Он отвернулся, прикрывая рот ладонью, и я увидела, как его спина под полушубком содрогается от спазмов. Я не выдержала. Отставив корзину, я подошла к нему и, нарушая все мыслимые дистанции этого мира, жестко взяла его за запястье. Под кожей бешено бился пульс. Лоб, которого я коснулась тыльной стороной свободной руки, пылал. — Ты горишь, идиот, — прошипела я. — У тебя температура под сорок. Он попытался вырвать руку, но я вцепилась в него с неожиданной для себя силой. — Пусти, девка! — прохрипел он, отступая на шаг. Его глаза лихорадочно блестели. — Если ты завтра выйдешь на мороз с мечом, ты упадешь, — я наступала на него. — И это будет не славная смерть воина. Ты сгниешь от лихоманки на глазах у всей дружины. Хочешь, чтобы Плотица над тобой посмеялся? Чтобы вождь решил, что ошибся в тебе? Это был запрещенный прием. Блуд замер, его ноздри раздувались. Он смотрел на меня сверху вниз, и в его глазах боролись ненависть к собственной слабости и понимание моей правоты. — Что ты предлагаешь, знахарка? — процедил он сквозь стиснутые зубы. — Лечь на лавку и скулить, чтобы мне припарки ставили? — Я предлагаю тебе зайти ко мне в клеть. Сейчас. Никто не увидит, — мой голос стал тише, по-сестрински непререкаемым. — Я дам тебе отвар ивовой коры. Он собьет жар. А завтра скажешь, что потянул ногу, и отлежишься в тепле один день. Он молчал, тяжело сглатывая. Гордость новгородца не позволяла ему сдаться женщине. — Пойдешь или мне Хагена позвать? — я приподняла бровь, скрестив руки на груди. Блуд криво усмехнулся. — Грозишься, значит. Язва ты, Милава. — Какая есть. Пошли. Он отстранился от столба и, слегка покачиваясь, пошел за мной. Я шла впереди, чувствуя, как внутри разливается странное тепло. Я не романтизировала его болезнь. Я видела пациента, который отчаянно нуждался в помощи, но сопротивлялся ей. Но в то же время... в то же время я понимала, что этот колючий, невыносимый парень доверил мне свою единственную тайну — свою слабость. И почему-то от этого факта мое сердце начало биться немного быстрее.