Ещё одна в Нета-Дун

После той ночи у стены мы с новгородцем вернулись к прежним отношениям. Точнее, к их видимости. Мы снова обменивались колкостями во дворе, язвительно шутили, но теперь за каждым его взглядом, за каждой брошенной фразой стояла глухая, звенящая стена. Он решил быть просто воином. Одиноким волком. «Хочешь играть в каменного идола? Играй, идиот, — зло думала я, яростно толча в ступке сушеную крапиву. — Только потом не вой на луну». Я не навязывалась. Моя женская гордость, приправленная обидой, держала меня на расстоянии. Но досаду скрыть получалось не всегда. Лето набирало силу. Корабли спустили на воду, и дружина начала тренировки на заливе. Вчерашние отроки возвращались на берег зелеными от качки и измотанными до полусмерти. Блуд, хоть и служил раньше князю Вадиму, настоящей морской лодьи, видимо, не знал. Гребля выматывала его так, что я всерьез боялась, как бы у него не открылась старая язва. Возвращаясь на берег, он стягивал мокрую рубаху и без сил падал лицом в траву. Мой внутренний врач брал верх над обиженной женщиной. Я молча подходила, садилась верхом ему на бедра и начинала жестко, до хруста разминать забитые мышцы от поясницы до плеч — так, как учил Хаген. Блуд вздрагивал, когда мои пальцы впивались в его лопатки, и сжимал зубы. — Не слишком ли нежно гладишь, знахарка? — гоготал проходящий мимо Плотица. — Я бы тоже от такого лечения не отказался! Я невозмутимо нажимала большими пальцами на триггерные точки вдоль позвоночника новгородца. Блуд глухо, сквозь зубы шипел. — Если хочешь, Плотица, я и тебе спину разомну, — кричала я в ответ. — Только ты потом три дня с лавки не встанешь! Смех стихал. Блуд под моими руками напрягался, как струна. Я чувствовала, что дело не только в боли от натруженных мышц. Моя близость, мой вес на его бедрах, мои руки на его голой, горячей коже сводили его с ума. Он сам отказался от меня, но тело предавало его. И я, признаться, мстительно наслаждалась этим, втирая мазь в его плечи чуть медленнее, чем следовало. Вскоре Зиме всё же разрешили выйти в море. На вёсла не пустили, но на палубу взяли. Меня Мстивой прихватил тоже — то не был настоящий поход, так новых кметей учили привыкать к кораблю. В настоящий поход меня бы не взяли. Да и я сама бы не попросилась. В один из таких выходов мы наткнулись на обломок бревна, болтающийся в волнах. К нему был привязан человек. Птицы уже кружили над ним, готовые выклевать глаза. Воевода велел поднять его на борт. Когда бедолагу втащили на палубу, он был едва жив. Я тут же опустилась перед ним на колени, накрыла плащом, Зима начала растирать его ледяные, посиневшие руки, могучее тело. К вечеру, когда мы бросили якорь в бухте, спасенный пришел в себя. Я напоила его горячим медовым взваром с ложечки. Он открыл глаза — яркие, темно-серые, с наглинкой. Даже серый налет предсмертной муки не мог скрыть того, что парень был дьявольски хорош собой. Резкие скулы, разлет бровей. — Раньше меня иногда звали Некрасом, — хрипло представился он, когда Мстивой попытался его допросить, и тут же дерзко добавил: — А как я тут оказался, дела вам нет. Мстивой равнодушно ушел. А Некрас перевел взгляд на Зимку, затем на меня. Я в этот момент как раз нарезала для него копченое мясо. Он ухмыльнулся разбитыми губами: — Оружием тут мужики балуются, а девки, я смотрю, как лебеди — с рук кормят. — Ешь, лебедь ощипанный, — спокойно отозвалась я, вкладывая ему в руку кусок хлеба с мясом. — А то сил не хватит языком чесать. Он не обиделся. Наоборот, его глаза загорелись интересом. Когда мы вернулись в крепость, Некрас быстро обжился. Зима, которую он поначалу попытался зацепить шуточками, жестко дала ему от ворот поворот — она вообще не видела никого, кроме воеводы. Даже если сама этого не понимала. И тогда Некрас переключил внимание на меня. Он был умен. Он быстро понял, что я не замужем, не обещана никому из кметей, а моя независимость его только раззадоривала. Он то принесет мне охапку сухих дров для очага, то вызовется натаскать воды в лекарскую клеть. — Тяжело красивой девке одной котлы ворочать, — мурлыкал он, ставя бадью. Я не соглашалась на его заигрывания, пресекала сальные шутки, но… я его не гнала. Во-первых, рабочие руки мне были нужны. А во-вторых… Во-вторых, я видела, как на это смотрит Блуд. Новгородец темнел лицом каждый раз, когда Некрас оказывался рядом со мной. Однажды я перебирала травы на крыльце, а Некрас сидел на ступеньке ниже, травил какие-то байки и откровенно пялился на мои лодыжки. Блуд проходил мимо с охапкой копий. Он остановился. Его челюсти сжались так, что побелели скулы. Я видела, как его рука инстинктивно дернулась к мечу. Еще секунда — и он бы подошел и вышвырнул Некраса за ворота. Но он вспомнил свои же слова. «У меня не может быть слабостей». Блуд сглотнул, отвернулся и пошел дальше, чеканя шаг так, словно втаптывал в грязь собственное сердце. Мне стало его даже жаль. Но не настолько, чтобы побежать за ним и успокоить. Вечером мы сидели с Зимой в нашей клети. Она штопала рубаху, я чистила ступку. Зима была мрачной. Днем в лесу Славомир прямым текстом велел ей думать до первого снега, обещая прислать сватов. Зима была в ужасе, потому что любила «Того, кого всегда ждет» — то есть Мстивоя. — Что мне делать, Милава? — чуть не плача, спросила она. — Что мне сказать Славомиру? Как объяснить… Объяснить то, чего она и сама не понимала толком. Чуяла нутром, а в ясное разуменее облечь не могла. Я с силой ударила пестиком по дну ступки. — Знаешь, Зима, что меня бесит в этой вашей Нете-Дун больше всего? — зло сказала я. — Вы тут все идиоты. Зима растерянно моргнула. — Все до единого! — меня прорвало. — Один любит, но корчит из себя каменную глыбу, потому что боится судьбы. Другой любит, но хочет запереть в клетку, потому что боится снова кого-то потерять. Третий…А третий просто трус, который решил, что любовь мешает ему махать мечом! Вы все гоните от себя тех, с кем на самом деле хотите дышать одним воздухом. Выдумываете богов, законы, клятвы, лишь бы не признаться, что вам просто страшно быть счастливыми! Зима потрясенно молчала. Она не всё поняла из моей тирады, особенно про воеводу, но мою горечь уловила. — Ты злишься на Блуда из-за Некраса? — тихо спросила она. — Я злюсь на то, что жизнь слишком короткая, чтобы тратить её на гордость, — глухо ответила я, возвращаясь к чистке ступки.