Ещё одна в Нета-Дун

И жизнь очень скоро доказала мою правоту. Мы снова вышли в море. Снова не в поход, так не давать кметям засидеться, проверить берега, потому и я была на корабле. Хотя воевода поглядывал так, что я поняла - больше не прошмыгну мышкой по всходням. В другой раз придется ждать Зимку на берегу. И Блуда тоже. В этот раз навстречу нам выплыла пузатая купеческая лодья из Нового Града. Мстивой велел перехватить их — не грабить, а показать силу и узнать новости. Наши корабли сблизились. Купцы были в панике. Плотица перекрыл им ветер, заставив спустить парус. Воевода поднял щит внутренней стороной — знак мира. Но у кого-то на новгородской лодье сдали нервы. Один из охранников вскинул лук. Дзинь! Стрела прочертила воздух. Я стояла у борта, держась за снасти. Свист прошел возле самого уха, обдав висок страшным холодком. А затем я услышала глухой, страшный звук удара в плоть рядом с собой. Зиму развернуло на месте. Она отшатнулась, ударившись спиной о мачту. Из её левой руки, чуть выше локтя, торчало древко с бурым оперением, а с другой стороны вышло окровавленное острие. Зима медленно, с недоумением осела на палубу. — Не стрелять! — страшным, нечеловеческим голосом рявкнул Мстивой, и наши кмети, уже вскинувшие луки для ответного залпа, замерли. Вождь обернулся. Его лицо стало таким, словно стрела попала ему прямо в сердце. Я не думала. Инстинкт сработал быстрее паники. Я бросилась на палубу рядом с Зимой. — Блуд, держи её за плечи! Нежата, мой сундучок, живо! — заорала я, забыв про субординацию. И рядом со мной на колени рухнул Блуд. Он выхватил нож и одним точным движением распорол рукав Зимы до самого плеча, открывая рану. Зима сидела белая, покрываясь липким потом от шока, хрипло хватая воздух. — Терпи, — коротко бросил ей новгородец. Я перетянула руку Зимы жгутом выше раны. — Наконечник грязный, тянуть обратно нельзя, — быстро, профессионально говорила я, глядя на Блуда. — Нужно отломать оперение и протолкнуть древко насквозь. Блуд, держи её руку намертво. Если дернется — артерию порвем. Блуд поднял на меня глаза. В этот момент на палубе ревущего, качающегося корабля, посреди орущих мужиков, мы с ним работали как единый, слаженный механизм. Он видел не «знахарку-девку», а профессионала. И он подчинился мгновенно. Его железные пальцы обхватили предплечье Зимы, фиксируя его, как в тисках. — Давай, Милава. Я держу, — сказал он, и в его голосе была такая стальная, надежная уверенность, что мои дрожащие руки успокоились. Я обломила древко. — Кусай, — я сунула Зиме в зубы скрученный кусок ткани. — Раз. Два. Три! Я протолкнула окровавленную деревяшку насквозь и вытянула с другой стороны. Зима глухо, страшно замычала в тряпку, дернувшись всем телом. В этот миг, когда от боли она инстинктивно попыталась вырваться, отсутствие Яруна ударило по мне ледяной волной. Раньше её побратим держал бы её за плечи, шепча слова утешения. Но Ярун ушел в изгнание, оставив Зиму одну среди жестоких, суровых кметей. Но Блуд удержал её, не дав сместить руку ни на миллиметр. Я тут же прижала к выходному и входному отверстию чистые холсты с кровоостанавливающим порошком и туго замотала бинтом. — Всё. Всё, девочка. Жить будешь, — выдохнула я, оседая на пятки. Руки у меня тряслись, по лицу тек пот. Блуд отпустил руку Зимы. Он повернулся ко мне. Его лицо было в нескольких сантиметрах от моего. Я видела, как тяжело вздымается его грудь, как расширены зрачки от адреналина. В его глазах плескался не просто страх за боевого товарища. Там был ужас от осознания того, что стрела пролетела в ладони от меня. — Ты как? — хрипло спросил он, и его пальцы инстинктивно, дрогнув, потянулись к моему лицу, чтобы стереть чужую кровь с моей щеки. Но он вовремя вспомнил, кто он и кто мы. Вспомнил ту стену, которую сам воздвиг у ворот крепости в ночь, когда Ярун покинул нас навсегда. Его рука замерла в воздухе, сжалась в кулак и опустилась. — Молодец, знахарка, — сухо бросил он, поднимаясь и отворачиваясь. Корабль развернулся к дому. На берегу нас уже ждали. Приехал Вольгаст — брат Мстивоя и Славомира, а с ним новгородские купцы, которых мы встретили в море. Когда мы сошли на берег, Славомир, увидев окровавленную руку Зимы, побледнел как смерть. Его лицо исказила бешеная, собственническая ярость. Он шагнул к ней и, не обращая внимания на воеводу и толпу, прорычал: — Моя станешь — запру! Зима отшатнулась, хотела сказать что-то дерзкое, я по глазам видела, но девку повело и Блуд только и успел подставить свое плечо. А я с горечью поняла, что ей даже не за кого спрятаться, перед братом вождя то. А Мстивой стоял в стороне, непроницаемый, как идол Перуна. А я стояла с лекарским сундуком в руках, смотрела на удаляющуюся спину Блуда и думала о том, что, возможно, запереть свою женщину в избе — это не самая худшая мужская реакция в этом сумасшедшем мире. Куда хуже — когда ради ее же безопасности мужчина решает вырвать её из своего сердца.