Искупление Плетью

Приказано было явиться в храм около семи вечера в среду. В это время начиналась служба и нужно было внимательно проследить за процессом. Храм был ужасно старым, каменные стены потрескались и больше напоминали руины. Внутри пахло жжеными благовониями из цветов скорби и железом. Воздух сухой и легкий, слегка щекотал нос, от него трескались губы. На стенах старые гобелены, от которых пахнет пылью, но выбивать их уже нельзя, иначе разлезутся и будут уже непригодны. Единственное освещение в темном коридоре – свечи на стенах, которые уже наполовину сгорели. Они были просто грубо воткнуты в тонкие металлические прутья, торчащие из стен, и горячий воск капал на пол. Он слышал каждый свой шаг, как ботинки шаркали по засыпанному полу песком, каждый свой вдох и выдох, как серьги тихо звенели под ушами. Но эта тишина не давила. В ней его не накажут. Мужчина остановился в дверях. Священник вышел к алтарю. По сравнению с кучкой изуродованных приспешников, он выглядел как ангел. Пока руки его паствы были изрублены рваными шрамами, его руки были спрятаны под тонкими перчатками. Он тихо прокашлялся, но в гробовой тишине это звучало как звон колоколов. Верующие тихо опустились на колени и сняли с себя накидки, обнажая старые шрамы. Священник начал тихо петь молитву. Его нежный, хрипловатый голос заполнил комнату, и паства затянула вслед за ним. Даже у простого наблюдателя дух захватывало. Святой отец сжал на груди блестящий четырехлистник и закрыл глаза. Молитва на самом деле была самым настоящим богохульством, но люди верили ему. Он говорил правильные вещи, а разбитый народ только это и хочет услышать: Вы не одни, Великая Властительница нас услышит, и мы прощения у нее попросим. А за что прощения он не говорил, каждый сам себе додумывал. Каждый сам решал почему она не отвечает: кто-то был уверен, что она не любит его за глупость, кто-то был жесток к своим родным, а кто-то нашел в этих молитвах укрытие от куда более страшных грехов и злодеяний. Мужчина уже потихоньку начинал дремать под нежный, успокаивающий голос священника – две ночи без сна брали свое. Но он услышал громкий хлопок и стон праведной боли. Началось. Эта церковь была сборищем отчаянных, они искали искупление от тяжести на душе, и не верили, что простыми молитвами это не исправить. И священник прекрасно это понимал. Еще один хлопок, и хлыст рассекает кожу на спине старика. Бьет его не святой отец – нет, его руки всегда остаются чистыми. Паства сама друг другу грехи прощает болью. Кто-то бьет сильнее, кто-то слабее, но их никогда не останавливают, и хор поет до конца. Он помнит приказ. Он всегда исполняет их четко и без зазрений совести. Но сейчас он застыл и смотрел на это непотребство. Властительница не была жестокой богиней. Она порицала насилие, но они молились ей и лили кровь. Было что-то красивое в этом. Еще один громкий хлопок, и священник открывает глаза. Сквозь тонкие линзы очков он смотрит прямо ему в глаза, и от этого взгляда по спине прокатилась волна мурашек. Даже не от страха – от власти, которую он имеет над каждой душой в этом зале, вместо богини. И он стоит в дверях, меч остается в ножнах, молча смотрит в глаза священника, пока паства себя калечит. Служба заканчивается тем, что отец проходит между рядами и целует в лоб каждого. Его губы накрашены темно-красной помадой и оставляют след на лбу каждого, как прицел для божьего гнева, который никогда не придет. К нему он не подходит – он не молился, не переступил порог, а значит он не с ними. Паства выходит из дверей мимо него, а святой отец остается убирать священные писания с алтаря. Его глаза закрыты, но он видит все. Как только он слышит тихое шарканье ботинка о деревянный порог, он не вздрагивает и не поднимает взгляд. - С оружием сюда нельзя. Оставь за порогом. – говорит он полушепотом, но каждое слово четко отбивается от стен. Тихий лязг металла и ножны опускаются на холодный каменный пол. – Ты приходишь слушать мои службы уже вторую неделю. Хочешь присоединиться? - Нельзя с оружием, но вы всегда вооружены, Святой Отец. Несправедливо, вам так не кажется? - Нет, что ты. Я не использую хлыст как оружие. На животных его используют, чтобы направить, вот и я делаю то же самое, только с людьми. И то, он ни разу не касался моих ладоней. - Потому что длани ваши опорочены мразью бездны? – а вот эта фраза уже заставляет священника замереть на мгновение, оставив священный текст незакрытым. Но он быстро берет себя в руки. - Я ведь тоже грехи свои замаливаю. Тихо, подальше от глаз моих приспешников. Болью я накажу себя сам, чтобы Властительнице и детям моим не пришлось поднимать на меня руку. Они и без того достаточно страдали. – он протирает алтарь и убирает толстую книгу. Речи сладкие и вязкие, как мед. В связке с его нежным тоном и прекрасной улыбкой смертоносны для здравого смысла. Он мог бы сейчас взять спрятанный под плащом нож и вонзить в его бледную кожу, но не шевелится. – Как имя твое, дитя? - Дотторе. – хрипло отвечает он. Псевдоним уже стал роднее имени. Он знает, что священник не собирается представляться в ответ, потому что он даже не дал ему никакой реакции. Ни «ага», ни «очень приятно», ни даже простого кивка. Но тишина была даже приятной. Он еще немного постоял у алтаря, наблюдая как тонкие пальцы скользят по старому дереву, потом тихо развернулся и ушел. Он знал, что больше ни слова не сможет из него вытянуть. Священник посмотрел ему вслед со слабой улыбкой на губах. Он знал, что он вернется. - Объект не агрессивен. Поведение сдержанное и спокойное. Тон голоса тихий, не громче шепота. Уклоняется от прямых ответов либо молчит. Не заинтересован в разговоре и не задает вопросов. Также замечено устойчивое избегание физического контакта как со мной, так и со своими последователями. Причина неизвестна. Дома давили стены, и Дотторе не спал. Он снова сидел над пробирками с ядом, который никогда не использует на той цели, которую ему назначили сейчас. Фатуи нужен контроль, особенно над такой хаотичной массой, как фанатики. Священник был опасностью, потому что вместо закона они слушали его бредни. И как объяснить Капитано, что он не безумец, готовый рвать все на своем пути? Он не поймет это тяжелое ощущение в груди, когда слушаешь его проповедь. Мысли не вязались в одно целое, и пришлось выйти покурить. Ночи в Сумеру были холодными, но знойное солнце днем быстро нагревало воздух, поэтому Дотторе предпочитал бодрствовать уже на закате. Назад в Снежную его не звали и скорость выполнения задания никто не контролировал. Ему уже доверяют, и пока это доверие можно растягивать, он подождет с убийством. Он ушел подальше от дома и сел в траве под большим деревом. На землю положил лампу, чтобы был свет и поджег от нее сигарету. Травянистый дым наполнил легкие и он откинулся назад. Сумерские травы были однозначными лидерами среди всех, что он до этого пробовал. Натланские слишком горькие и крепкие, фонтейнские слабоваты и сладковаты, в Мондштате вообще мусор какой-то курят… Приятная дымка накатила на разум, и он расслабился. Даже маску снял. Мысли медленно поплыли обратно к церкви. Он закрыл глаза.

***

- Не бойся, дитя, и не срамись боли. Скажи, где она? – он всегда говорит тихо, но его голос прекрасно слышно. Мужчина склоняется над столом в маленькой комнатке, покрытые шрамами руки слегка дрожат от волнения. Он так близок к своему идолу, он может к нему прикоснуться, если ступить еще немного ближе, то можно будет даже почувствовать холод его кожи… Но какая-то сторонняя сила держит его на уважительном расстоянии. Он тихо вздыхает и указывает чуть выше живота. - Вот здесь, отец. Ужасно болит уже несколько лет. Мне кажется, это жена покойная скребется. – проговорил он шепотом. Священник молчал. Он знал, что чем дольше будет молчать, тем больше услышит. И оказался в очередной раз прав. – Это она и совесть мою тоже подстрекает меня грызть, чтобы я загнулся! Отец, я убил ее, но это не моя вина. Я был не в себе, я не ведал, что делал. Святой отец выслушал длинную историю о том, как бездна развратила его разум, о том, как очнулся он и увидел труп жены на полу, о том, как закапывал ее и бежал из поселения. Такие любили винить бездну в том, чего она не касалась, и священник даже не сомневался, что ему нагло врут, но не перебивал. Он дослушал до конца – отрывками, ему на самом деле было довольно-таки наплевать на эти слезливые истории. Он подстрекал говорить, но не слушал. Просто знал, что если не вытащит всю информацию сейчас, то рано или поздно, на него это все равно польется, потому что человек придет на еще одну исповедь закончить рассказ. Наконец, мужчина замолчал. - Вижу, дитя. Я услышал то, что должен был услышать. Но мои глаза не смогут увидеть проблему, пока твоя душа сокрыта под толстым слоем оболочки. Ты покажешь мне получше, дитя? – ему даже не пришлось указывать на кинжал, лежащий на столе. Мужчина все понял без слов. Лезвие в его руке прошло снизу-вверх по животу, и священника окатило кровью. Пока грешник закатил глаза от боли, он не видел на губах святого отца улыбку. Тело грузно рухнуло на стол, и кровь начала растекаться по черной скатерти. Священник не спешил, позволил побольше крови вылиться на пол, после чего, наконец, поднялся и подошел к нему. - Как тебе повезло. Я бы не прикоснулся к такой мерзости, если бы не голодал последнее время. – нежно прошептал он, расстегивая воротник мужчины. Дверь маленькой комнатушки рядом с главным залом церкви была плотно закрыта на щеколду, шторка на окошке задернута. Он поднял тело с колен, откинул его голову назад, и впился зубами в шею. Человеческим зубам потребовалось несколько попыток, чтобы прокусить кожу, несмотря на то, что он и так заострял свои клыки как мог. Когда противный металлический вкус заполнил его рот, по коже пробежали неприятные мурашки. Он прерывисто вздохнул, но сделал первый глоток. Несмотря на то, что прошло уже столько времени, первые глотки все равно были всегда через силу, потом привыкаешь. Рана на животе мужчины начала быстро затягиваться, чем больше крови он выпивал. Он чувствовал, как горячие красные капли стекают по подбородку и капают на воротник рясы, но был на этапе, когда оторваться невозможно. Когда голодающему дают несоленый суп с сыроватыми овощами, он может и покривится немного, но через минуту его будет не оттащить от миски. Рана затянулась, и больше кровь не поддавалась. Пришлось отстраниться. Все еще голоден, ужасно голоден. Священник быстро отнес мужчину в главный зал и уложил на лавочку. След от укуса должен зажить до завтрашнего утра. Он вернулся в комнатку и посмотрел на пол. Огромная лужа крови, оставшаяся от мужчины. А он такой голодный… Но никто не увидит такого позора, если закрыть дверь. Быстро щелкнул замок, и священник припал к полу. Опираясь на дрожащие руки, начал вылизывать красную жидкость из щелей между камнями, как голодное животное. Когда от большой лужи осталось лишь ее маленькое подобие, он наконец насытился. Язык болел и отозвался неприятным нытьем, когда он спрятал его за зубы, на нем точно осталась пара язв. Священник поднялся с покрасневших колен и взял из угла ведро. Нужно было навести порядок после пиршества. Несмотря на позорное положение, в котором он находился последний час, он был сыт и доволен. Продержится до следующей исповеди. Ну, либо придется подсыпать новеньким чего-нибудь в вино, чтобы они отравились и прибежали к нему на исцеление. - Объект не относится к обычному человеческому виду. Основной источник питания – кровь. Обладает исцеляющим эффектом на внешние и внутренние повреждения своих жертв. Пульс жертвы стабилен. Побочных эффектов не выявлено. Дотторе стоял в углу зала молча. Сквозь приоткрытую шторку он видел, как священник слизывал кровь с пола на коленях с таким аппетитом, что он и сам невольно сглотнул. Интересно, какая она для него на вкус? А его кровь, самого этого чудовища… Какая она? Похожа ли на человеческую? Он тихо выдохнул и вышел из церкви во второй раз за сегодня. Священник его ну уж очень заинтересовал, потому и эксперименты не шли. Он хотел экспериментировать на нем, это была приятная одержимость, как недавно родившаяся гениальная идея. Раз ему все равно не спалось, он отправился в библиотеку Академии. Как бы сильно он не ненавидел это место, это было самое большое собрание книг в Сумеру. И, благо, двери не закрывались, потому что шли недели экзаменов, и студенты готовились днями и ночами. Чтобы не обращать на себя лишнего внимания, Дотторе снял маску и надел более повседневную одежду; белый халат, заляпанный неведомыми субстанциями, пришлось отложить. На входе его встретил плакат с его собственным лицом десять лет назад. Загорелый юноша с красными глазами, полными ярости. Он изменился, и единственное, что могло бы его выдать, это цвет глаз и волос, но у многих были похожие. Тем более, за время, проведенное без солнечного света в Снежной и в комнатах со всевозможными химикатами, его волосы выцвели, кожа побледнела, а под глазами сформировались настолько глубокие круги, что, казалось, они своей тяжестью изменяли форму глаза. Как и ожидалось, никто не обернулся и не поднял головы от учебников, когда он вошел. У студентов есть дела поважнее, чем ловить преступников. Дотторе занял место у своей любимой полки с документами о Каэнри’ах. Вся нечеловеческая мразь обычно лезет оттуда, и они все связаны с Бездной. Ни одного исключения он пока еще не нашел. Пока листал энциклопедии и искал хоть какую-то информацию о пьющих кровь существах и о том, откуда они вообще взялись, рядом с ним сел одинокий студент. Он свалил груду книг на стол, но дерево не дрогнуло под сокрушительным весом. Дотторе не обращал на это внимание, он был слишком сильно погружен в чтение. Были упоминания о тех, кто управлял кровью, как кинжалами, были людоеды… Что ж такое? Он поднял взгляд от книги и глянул в заметки сидящего рядом с ним студента. Он писал научную работу о политике павшего государства. С губ Доктора сорвался тихий смешок. - Опаздываешь. Устарели твои данные, уже все написано. – он качает головой и читает дальше. Студент не поднимает головы. Почерк размашистый, буквы угловатые и немного кривые. Но текст в целом понятен. «По данным недавнего исследования в столице…» Недавнего? Тридцать лет прошло с момента Катаклизма. Хотя время понятие растяжимое, но все же, что там еще разбирать осталось? Все, кто мог, уже все объяснили. Уже даже предмета такого нет, отменили еще тогда, когда Дотторе был студентом. - Лучше поздно, чем никогда. – тихо отвечает студент. Голос кажется знакомым. - С наукой так не работает, увы. Если до тебя это все уже написали, то, как бы тебе не хотелось, твое исследование и научная работа в лучшем случае не будут засчитаны. А в худшем, тебя и вовсе обвинят в плагиате и выпрут отсюда с позором. - Профессор сказал, если смогу доказать, он зачтет. Я просто хочу закончить то, что начал. – интонация звучит странно, абсолютно разная в обоих предложениях, и пара странных вдохов между каждым из них. Наверное, из-за таких странностей он и сидит сейчас один. Дотторе это знакомо, до боли знакомо, но это все было так давно, что уже не болит. Он лишь усмехнулся и цокнул языком. - Как знаешь. Не мне учить тебя. - он махнул рукой и вернулся к чтению. Но что-то не давало покоя. Казалось, что его прожигают взглядом. Сердце забилось чуть чаще. Не уж то узнал кто-то? Но, когда он поднимает взгляд, никто на него не смотрит. Должно быть, бессонная ночь дает о себе знать. Он снова поворачивается к студенту. Он выглядит странно. Дрожит и повторяет одну и ту же фразу в своей тетради. «Такими темпами, их действия приведут к краху государства. К краху государства. К краху государства. К краху государства. К краху государства. К краху государства. К краху государства.» Дотторе нахмурился. – Ты в порядке, парень? - Ну они же не могли просто исчезнуть. Так не бывает. Голос ломается, и на фоне, словно из ниоткуда, доносится тихий звук музыкальной шкатулки. Дотторе застывает. Он знает, откуда звук. Эту мелодию слушал его бывший сосед по комнате. Нехра. Парень погиб тридцать лет назад, заразился разложением бездны от своей бабушки, которую вытащили из руин Каэнри’ах. - Что ты сказал? - Ты говорил, что это не заразно.

**

Нехра сидел на своей кровати и тихо щелкал крышкой шкатулки. Новости разлетелись как пепел по ветру – Гордость Человечества пала. Повсюду гремели тревоги, охрана дула в рог чаще, чем за последние десятилетия, людей призывали сохранять спокойствие и не покидать своих зданий, пока охрана не разберется с прорвавшимися монстрами Бездны. Сумеру в панике и отчаянии. У некоторых друзья и семья уезжали жить или даже учиться в Каэнри’ах, ведь в их академию было поступить куда проще, и инженеров там обучали одинаково хорошо, если не лучше, чем в Сумеру. Дотторе тихо закрыл за собой дверь и уже собирался лезть к себе на верхнюю кровать, когда на него вдруг накатило желание послушать Нехру. У него ведь там семья… Не пришлось даже задавать вопросов. Он заговорил сам. - Я летом должен был ехать к бабушке. У меня была девушка в той Академии. Я должен был получить там второе образование. – прошептал он, и снова тихо щелкнула крышка шкатулки. – Ну не могли же они просто исчезнуть. Так не бывает. Еще утром они сидели на лекции в Академии. Дотторе клевал носом после бессонной ночи, проведенной за очередным проектом по алхимии, а Нехра хихикал и тыкал его карандашом в бок каждый раз, когда профессор на него смотрел, чтобы никто не заметил, как он засыпает. Они не были друзьями, но Нехра уж точно не ненавидел Дотторе и не сторонился его из-за его странностей. Они были соседями по парте и по жилью – делить аренду на двоих куда удобнее. Потом, после лекций, Дотторе ушел спать, а Нехра писать письма в Каэнри’ах. Несколько часов, и все рухнуло. - Ты сам писал, что государство рано или поздно рухнет, если они продолжат лезть туда, где им не место. – пробормотал тогда еще Зандик. Нехра долго молчал, после чего тихо всхлипнул и обнял его. Зандик не понимал, как реагировать на подобного рода близость, поэтому просто сидел, как памятник, пока молодой медик рыдал ему в плечо. Он не понимал, почему он так драматизирует, может там кто-то выжил. Но на душе стало как-то ужасно горько и паршиво.

**

Дотторе вскочил с места, опрокинув стул. Тут-то уже на него начали оборачиваться. Дыхание у него сбилось, и он, как безумец, смотрел на пустое место рядом с собой. Он не отреагировал даже тогда, когда библиотекарь выволок его из здания библиотеки. Всю оставшуюся ночь он ходил, как неприкаянный, а на утро его, наконец, сморил сон. Посреди зала раздался громкий кашель. Священник согнулся, из носа хлынула темная фиолетовая кровь и забрызгала весь алтарь, который он бережно протирал. После долгого приступа кашля, он, наконец, смог сделать вдох. С его губ сорвался тихий, холодный смешок, и он вытер кровь с лица. - Хаа… Так ты все еще смотришь за мной, Астарот. Что же на молитвы тогда не отвечаешь, девица? Или не мило тебе, когда падшие еще ниже кланяются?