Искупление Плетью

Утро было жарким, Дотторе не любил просыпаться с утра. Но его разбудил один из агентов Фатуи, которые поехали с ним. Позже выяснилось, что проспал Доктор весь вчерашний день, все злополучные двадцать четыре часа, но никто не смел его тревожить, потому что перед этим он был в отвратном настроении. Он бы спал и дальше, если честно. Несмотря на то, что он далеко не такой человек, который стал бы лелеять старые раны, но напоминание о Нехре ударило сильнее, чем он ожидал. Это был один из немногих, по поводу которого его все еще грызла совесть – ее остатки, которые просыпались крайне редко и не в такие моменты, как у остальных людей. Если обычный врач жалеет, что не спас друга, то Дотторе было совестно за несовершенство своей работы куда больше. Потому он так и не пришел к его могиле позже. Ему было стыдно, за то, что он не смог заставить его одолеть недуг. Он начал действительно исцелять людей от этого недуга куда позже, лишь через два года после Катаклизма, а первая волна смертей случилась в первые месяцы. Слишком медленно, но уже ничего не поделаешь. - Мой лорд, на связи Капитан. – агент Фатуи протянул Доктору устройство коммуникации. Сандроне изобрела эти маленькие передатчики не так давно, и он все еще сильно барахлили. Он тяжело вздохнул, протер заспанные глаза, и взял из рук своего подчиненного маленькую железку. - Я слушаю. – устало прохрипел он и нажал на кнопку сигнала окончания фразы. Длинная пауза, пока эхо раздастся в устройстве Капитано. Потом тихий гудок, снова длинная пауза в ожидании сигнала. Из маленького динамика, наконец, послышался голос с отрывками сказанного на другом конце. - …Нашел… объект… отчеты… способностях… - потребовал голос, после чего тихий гудок давал добро говорить дальше. Энергия на устройстве уже заканчивалась, ее хватало только на крайне короткие разговоры. - Будут готовы к следующей неделе. Объект найден и не агрессивен. Я попробую инициировать более личную встречу. Какое имя или номер для объекта мне стоит использовать в документах? - Зови его «Панталоне». Священник был в хорошем расположении духа. Пятницы были его любимыми днями во всей неделе. В понедельник меньше всего людей приходило молиться, поэтому после службы он сразу принимал и исповеди. Во вторник не приходил никто, и поэтому по вторникам он позволял себе пройтись по городу без рясы. Интересно, как он не встречал никого из своей паствы, но это и к лучшему. Он пару раз даже ходил на рынок и покупал свои любимые сахарные леденцы. Вкус сахара это единственное, что не отняло у него проклятие, и он объедался сладостями при каждой возможности, а во вторник их продавала его знакомая старушка. Она очень скучала по великой Властительнице, рассказывала святому отцу о том, как перестала чувствовать ее покровительство, как уязвим ее разум и душа. Священник иногда вдохновлялся ее словами при своих проповедях. В среду была главная служба, и лилась кровь. Он ненавидел и любил среду. Любил, потому что ему молились, а он любил свой божественный образ. Любил, потому что вечерами тоже позволял себе почувствовать приятную боль, капал раскаленным воском на холодную кожу и смотрел, как бездна пытается пожрать источник боли. А ненавидел ее, потому что голод обычно накатывал с ужасной силой, когда он смотрел на кровь на полу. Он был проклят, и поэтому никогда не мог нормально насытиться. Ноющая пустота в желудке не относилась к списку приятных болей, которые он готов был терпеть. В четверг он очень уставал. Это был день, когда он действительно проповедовал то, что должен. Разум и сострадание. Какой же бред, ведь к нему ломился один сброд. Он без интереса читал проповеди, больше похожие на университетские лекции, и иногда, забавы ради, заставлял людей их записывать. В четверг он любил развлекаться с образами, когда-то даже попытался пошить себе такую же форму, как у мудрецов в академии, но поленился заморочиться над деталями, и потому просто забыл про эту идею. А в пятницу приносили подношения. Пока люди молились в главном зале – хотя их и было мало или вообще ни одного – он сидел в своей комнатушке с занавешенными шторами и пересчитывал каждую копеечку. Ему было абсолютно наплевать, откуда приходят эти деньги, и еще меньше его интересовало сколько крови пролито, чтобы их добыть. Все нужное для церкви, куда бы предположительно пошли деньги, он просто делал сам. Иногда бессонными ночами плел гобелены, рисовал на стенах и переделывал старые лавки. Все подношения он оставлял себе, но никогда не тратил, потому что единственное, что ему приходилось себе покупать, это леденцы и ткань. Сапоги снашивались медленно, потому что, когда мог, он ходил босиком. А что ему еще нужно? Священные писания? А он что, сам их придумать не сможет? И сейчас тоже, как и каждую пятницу, он занимался одним и тем же. Когда не работал, он ненавидел сидеть за столом, и сейчас сидел на столе, пересчитывая золотые монетки глазами. Но в жизни появилась переменная, и ему было до жути интересно, зачем этот неверующий явился. Он подозревал, что тот пришел по его душу, но ведь до этого должно случиться что-то еще. Дверь медленно отворилась. Все молившиеся в зале лежали на полу, лицами вниз, но не мертвые. В дверях стоял этот мужчина в маске, напоминающей ворона. Но священник не был удивлен. Он знал, что тот явится. - Не бойся, дитя, и не срамись боли. Скажи, где она? – он даже не стал убирать со стола деньги, просто молча поднялся и поправил рясу. Доктор молча осмотрел комнатку. Одновременно и исповедальня, и личный кабинет священника. Солнце сюда не попадало даже тогда, когда было в небе. - Я не исповедоваться пришел, отец. Или вы принимаете неверующих тоже? – мужчина прошел по комнате и сел за стол. Особого приглашения ему не требовалось. В голове священника сработал профессиональный переключатель, и все человеческое погасло в его глазах. Он не знал, что он такое, когда был «Отче». Но чувство прекрасно прижилось, и никакого дискомфорта не вызывало. - Ну как же, если вы не верующий, то и голос Властительницы до вас дойти не сможет. – он нежно улыбнулся и пожал плечами. Но Дотторе его лица не видел, потому что повернуться святой отец так и не удостоился. - Он ни до кого не дойдет. Она мертва уже как тридцать лет. Вы молитесь падшему богу. - Надо же. Мудрецы Академии твердят, что она ушла в сон. А тут вы, решили мне глаза открыть. – он переходит на «вы», и больше не обращается к нему «дитя», но голос все такой же нежный и ровный. – Скажите, а вы лично проверяли? Глаз Дотторе слегка дернулся. Надо же, у святоши голос прорезался? - Это общеизвестный факт. А слова о ее вечном сне это завуалированное признание ее смерти. – прохрипел он, уже потихоньку начиная жалеть о том, что вообще пришел сегодня, после своей ужасной пары дней. Священник глянул на него через плечо. - Ну, мертва и мертва. Дальше что? – острые уголки прорезаются в его голосе, поверх обычной нежности. – Люди все равно будут молиться. Вопрос лишь кому. - А это обязательно? Гордость пала давно, страх должен был уняться. Или неужто вытащили весь выживший сброд снизу и повели по праведному пути? Знал ли Дотторе куда целится, или стрелял наугад, он и сам не понимал. Но отражение лица священника в стекле на двери показало ему все, что он хотел знать. На несколько мгновений его обычно расслабленное лицо застыло, а в глазах сверкнула такая звериная ненависть, что ему показалось, что священник сейчас просто убьет его. Значит, он искал в правильном направлении, и эта мразь выползла оттуда. Хотя нет, рука не поднимется назвать такого мразью… Наконец, святой отец разворачивается. Он подходит и облокачивается на стол, склонив голову. Он чуть ли не нависает над Дотторе, но держит дистанцию. Хотя это первый раз, когда они стоят настолько близко за последние недели, так еще и по инициативе самого объекта. Он бы прямо сейчас мог достать кинжал из-под своей рубашки и пырнуть его в глотку. Но даже если бы он знал, что это убьет его цель, рука не поднималась. Вместо этого, он решает его получше рассмотреть. Прямой нос, черные глаза под такого же цвета накрашенными веками и куча родинок по всему лицу. Красивый, мерзавец, и поэтому за ним идут такие ублюдки. Будь он страшным стариканом с лысиной, никто бы на него и не взглянул – особенно такие, кого он наставляет. Это уже потом пришла настоящая вера. Первое, что их привлекло на его сторону, это красивое личико, спокойный голос и пара слов, которые все хотят услышать. Эти мысли Дотторе прокручивал в голове каждый раз, когда видел его в деле и действительно всматривался в его лицо. Люди поверхностны, и Панталоне не настолько глуп, чтобы этого не понимать и не использовать в своих целях. Его мысли на пару мгновений улетели вообще в другое русло, пронеслись по всевозможным вариантам мотиваций священника, прежде чем вернуться обратно в реальность из-за того, что он заговорил. - Вы неверующий, потому что уверены в совершенстве человека, или потому что не верите в милость богов? - Боги не милостивы к нам, если вы говорите о Небесном Порядке, отец. И всем это давно известно. Они разорвут вас на части, если вы продолжите набирать людей и становиться опаснее. Не кажется вам, что игра не стоит свеч? Или настолько власти хочется? - Мне хватило. Я не ради власти их калечу. - То есть все-таки признались. Дотторе смотрел прямо в глаза Панталоне. В непроглядной черноте едва заметно виднелись эти два злосчастных ромбика вместо обычных зрачков. Доктор заметил за ним привычку: когда разговор заходит в незапланированное русло, священник просто замолкает и игнорирует собеседника. Когда он это делает, он всегда закрывает глаза и уходит заниматься своими делами по церкви. Сейчас сделал то же самое. Нежно улыбнулся, выпрямился, закрыл глаза под очками, и пошел в главный зал. Люди на полу его не смутили, и он не постеснялся наступить на грудь одного из них, когда потянулся за погнутым подсвечником на стене. Рост позволял ему без проблем дотянуться туда, но он как будто назло не стал убирать мешающее тело. Дотторе смотрел на него и не пытался заставить ответить. Его поражало, что он не терзается. Когда он уходит от разговора, он не выглядит задумчивым или тронутым. Как будто ему искренне наплевать на каждый разговор, который он не планировал заранее и не продумывал. Но его тогда не получится вывести на откровение, только если он не захочет этого сам. А он не начинал подобные разговоры сам. Как бы его так спровоцировать… Он ищет зацепки в одежде. В целом внешность священника не вызывала вопросов – зрачков в черных глазах не было видно, поэтому никто бы и не задавал вопросов – но есть в его образе одна маленькая деталь, которая бросится в глаза только тому, кто изучил предмет достаточно углубленно. А Дотторе был чуть ли не специалистом по Каэнри’ах. Священник всегда носил туфли на каблуке, причем немаленьком. Вся элита Гордости Человечества ходила на каблуках, и чем выше каблук, тем выше статус. Конечно, до абсурда не доходило, и выше женских шпилек никакой мужчина туфли бы не носил, но разница была заметна. И никто из других народов такой особенности больше не имел. Значит, раньше он был аристократом. Интересно. - Вы знали грешников лично, отец? Панталоне не замирает и не выглядит таким же шокированным, как когда Дотторе упомянул его родину в первый раз. Он ожидал второго выпада, и уже, возможно, даже успел продумать этот разговор, потому что не проигнорировал его. - Не бойся, дитя, они не навредят тебе. Хочешь, чтобы я помолился за твою душу? – снова этот нежный, отстраненный тон. Мерзавец, уже закрылся. Разговор продолжать сегодня уже бесполезно, никакой информации он больше вытянуть из священника не сможет. - Если вас не затруднит. – бросает он через плечо, прежде чем развернуться и уйти. Только когда он отворачивается, священник открывает глаза и смотрит ему вслед. Он вернется. Если не завтра, то в следующий понедельник. Вечерами, когда никто не приходил в церковь и голод еще не был настолько невыносимым, священник либо занимался всякими мелочами по обновлению церкви, либо просто откровенно маялся. Он знал, что его силы хватит, чтобы сразить архонта, а тренировать силу Бездны было еще и опасно. Она всегда оставляет след, и, если его заметит паства, придется искать новую церковь. Только этого еще не хватало. Этой ночью спать он решил не идти. Не то чтобы ему это вообще было нужно – сон давно покинул его тело – но ему нравилось иногда напоминать себе о том, что он когда-то был человеком. Не от чувства ненависти к своему новому обличию, а скорее из вредности. «Смотри, Бездна, на твое влияние я плевал с высокой колокольни. Если я сказал, что сегодня хочу спать, значит я буду это хотеть, и мне все равно, что ты лишила меня этой надобности». Но сегодня у него были другие планы. Он знал, что Астарот смотрит, и иногда пытался с ней разговаривать, но все время была лишь тишина. Но позавчера, то удушение… Тень наконец показалась. И он хотел ухватиться за эту возможность так крепко, как только мог. Может, она наконец его услышит, а не будет просто сидеть и смотреть. Поэтому, он сделал то же, что и той ночью. Уселся на стол и начал выцарапывать на стене силуэт маски Дотторе. В ту ночь он делал это просто потому что ему было скучно, но забыл, какие у него на ней были детали, поэтому бросил затею и пошел заниматься чем-то более полезным. Сейчас это занятие было его главным приоритетом. Вот клюв, закрывающий его нос, вот заостренный кончик сверху… Дотторе отправился на базар. Он уже был закрыт, все прилавки сложены. Осталась сидеть только одна старушка, которая продавала сахарные леденцы днем. Она неторопливо складывала не распроданный товар в сумку и аккуратно заворачивала остатки других сладостей в пленку. У нее осталось не много, и она выглядела уставшей, но довольной. Дотторе не любил сладкое, но любил разговаривать с необычными людьми по ночам, а эта старушка выглядела, как хороший собеседник на этот вечер. - Вы еще не все упаковали. Могу я купить у вас немного засахаренных орехов? – он протянул старушке мешочек моры. Та лишь улыбнулась и кивнула. - Конечно, сынок. Выбирай, не спеши. Торговаться Дотторе ненавидел, а торговцы Сумеру жить без этого не могли, и очень часто ругались, когда покупатели подходили к ним уже после закрытия их лавки. Эта же старушка не настаивала на торге, и у нее был странный акцент. Он сразу понял, что она не местная. - «Ну, раз уж мне так везет на каэнрийцев, черт с ним, попытаю удачу». – подумал Дотторе, взял из коробочки пару пластов засахаренных орехов и приподнял маску, чтобы было удобнее их есть. Бабушка упаковала свои вещи и направилась к выходу с базара. Ее большая сумка была еле полной, да и Дотторе не планировал предлагать ей помощь, просто поплелся следом. Как только она заметила, что он не отстает, заговорила первой. - Тебе что-то интересно, деточка? - Вы верите в милость богов? – ему стало интересно, как логика Панталоне сработает на незнакомце. Его удивило, когда старушка рассмеялась на его вопрос. - Конечно. И я, кажется, подозреваю, от кого ты таких вопросов нахватался. Только вот мой архонт меня действительно защищает. Да прибудет с тобой ветер, деточка. – бабушка собиралась уйти за поворот, но Дотторе быстро нагнал ее и поравнялся с ней шагом. Он не задавал свои вопросы, но старая женщина как будто подсознательно понимала, что именно он хочет знать, а потому продолжала. – Я здесь не так долго, но своих постоянных клиентов знаю в лицо. Ты наслушался проповедей того чернявого мальчишки с симпатичной улыбкой и в очках. Я бы не советовала этого делать. Он не плохой, но уж слишком все с ним сложно, чтобы его можно было назвать хорошим. - В каком смысле? - Я обещала не рассказывать никому подробности. А ты и так знаешь все, что должен. – она сунула руку в свою сумку и протянула Дотторе сахарный леденец в форме сумерской розы. – Держи, деточка. Передашь ему, это его любимый. А я завтра буду возвращаться в Мондштадт. В церкви священник выцарапывал уже второй силуэт Дотторе на стене, как вдруг получил сильный удар в нос, как будто большим невидимым кулаком. Кровь в этот раз не пошла, но он понял очевидный намек – сегодня на такой же эффект можно не рассчитывать. Сказать, что он был разочарован, это ничего не сказать. Впервые за долгое время он поддался ярости, которая долго сидела в его груди, размахнулся ногой и проломил дыру в силуэте Доктора на деревянной стене. Сидя на столе, он вонзал каблук в дерево до тех пор, пока он просто не отвалился после того, как застрял в дыре. Кроме крови, объект также может питаться сладким. Голод не утоляет, но, судя по всему, другие вкусы он почувствовать не способен, ибо более ничего в пищу не принимает. Возможное последствие проклятия.