Aufhebung

Снятие одновременно означает сохранение и прекращение.

(с) Георг Вильгельм Фридрих Гегель

      Жизнь — штука простая. Жрёшь — значит жив. Бьёшь — значит имеешь право жрать дальше. Всё остальное — выдумки тех, кто слишком слаб, чтобы удержать своё место.       Я стоял посреди лагеря, слушая, как мои солдаты орут, пьют и благодарят Бога за то, что остались в живых. Правильно делают. Сегодня Он был на нашей стороне! Gott mit uns!       1757 год. Битва при Лейтене.Семилетняя война, как её позже назовут. Едва ли не истинная Первая Мировая война, между прочим! И это задолго до того мордоворота, который случится спустя двести пятьдесят лет. Впрочем, меня волнует только то, что происходит в Европе, ведь именно там у меня стычка аж с тремя отбитыми мудилами - Францией, Россией и, конечно же, Австрией. И сегодня мы вломили последнему так, что, думаю, у него ещё долго будет звенеть в ушах!       Австрийцев было больше. Намного. Строй красивее, форма чище, самомнение выше и бла-бла-бла. А толку? Мы раскидали их, как новичков. Быстро. Чётко. Без лишних разговоров.       Ха! Вот так номер! Там кто-то из солдат уже разливает вино прямо из бочки, не утруждая себя кружками. Рядом двое сцепились в объятиях — живы, значит, есть повод. Чуть дальше особо набожные стоят на коленях и бормочут молитвы за тех, кому сегодня не повезло. Запах крови всё ещё висел в воздухе. Тёплый, густой, почти сладкий. Смешанный с порохом и потом.       Нормальный запах. Правильный. Провожу языком по зубам и медленно выдыхаю.       — Ну что, — тихо бормочу себе под нос, — спасибо, Господи. Не подвёл.       Креститься я не буду. Нет, я не перестал веровать, хоть больше и не зовусь крестоносцем. Просто… мы с Господом и так друг друга понимаем.       Шагаю ближе к своим, перехватывая у какого-то солдата бутылку и делая глоток. Горло приятно обожгло. Я жив. Я жив и полон сил, мать вашу! Кто-то хлопнул меня по плечу, кто-то что-то заорал про победу, а кто-то уже начал петь. Ухмыляюсь шире. Да. Вот это по мне. Победа. Кровь. Жизнь. И ни одного лишнего вопроса.       Делаю ещё один глоток, возвращаю бутылку обратно и, не прощаясь, иду прочь от костров. Ноги сами несли меня к палатке. Шум за спиной постепенно стихает. Смех, песни, молитвы — всё это сливается в один гул, от которого у меня начинало звенеть в висках. В отличие от вояк, моих верных людей, чей век короток, я живу в этом мире подольше и знаю, что это лишь победа в битве. Война только началась.       — Ну, — тихо выдыхаю, потирая шею, — спасибо тебе, Святой Отче.       Слово сорвалось само. Я замер на полушаге. Перед глазами на долю секунды вспыхнул образ — длинные светлые волосы, голубые глаза, тяжёлый взгляд и… кровь. Слишком много крови.       Резко мотаю головой.       — Блядь!       Хватит. Это было давно. Много веков прошло!       Одергиваю полог палатки и захожу внутрь, вытирая ноги. Словно это могло оставить образы прошлого снаружи. Как будто они вообще сами по себе были где-то снаружи.       Не успел я толком снять перчатки, как сзади раздался знакомый голос:       — Герр Байльшмидт.       Я даже не обернулся.       — Заходи, Герр Цитен. Чего встал, как на параде?       Генерал вошёл без лишнего шума, но и без той выученной осторожности, которой грешили многие. Не тот человек. Цитен был… удобный. В хорошем смысле. Невысокий, сухой, жилистый — из тех, кто не выглядит внушительно, пока не начинает двигаться. Лицо обветренное, с прищуром, будто он всё время смотрит против солнца или на врага. Кавалерия. Видно сразу. И характер под стать: говорит прямо, решения принимает быстро и думает, когда надо.       — Хорошая вышла битва, — сказал он, чуть кивнув.       — Да неужели, — фыркнул я, стягивая перчатку. — А я уж думал, мы сегодня просто на прогулку вышли.       Он коротко усмехнулся. Без лизоблюдства. За это я его и держал близко к себе. Цитен сделал шаг вперёд, и в его взгляде мелькнуло что-то.       — У меня есть небольшой сувенир. Уверен, Вы его оцените по достоинству.       — Ну?       Ганс чуть повернул голову к выходу.       — Herein!       Я даже бровью не повёл. В палатку зашли двое. Один держал пленника за плечо, второй за верёвку, намотанную так, что сразу стало ясно: старались на совесть.       — Stillgestanden!       Солдаты вытянулись, удерживая пленного на месте. И тут я всё-таки соизволил посмотреть, кого же они мне притащили. Стоило мне это сделать, как глаза сами собой полезли на лоб. Австрия. Ну нихуя себе! Вот так сувенир, однако.       Верёвка опоясывала его плотно — от груди вниз, прижимая руки к телу так, что ни дёрнуться, ни нормально вдохнуть. Узлы были грубые, полевые, затянутые до упора. Не из жестокости даже. Просто… по привычке. Форма всё ещё держалась на нём, как на выставочном манекене, только теперь заляпанная грязью и кровью. Чужой, скорее всего. Своя бы выглядела аккуратнее, я его знаю. Волосы растрепались, но не настолько, чтобы это выглядело естественно. Словно он с этим даже сейчас пытался бороться.       Очки на месте. Конечно, эти ебучие очки будут на месте! Кто бы сомневался!       — Какие люди и без охраны, — протянул я, разводя руками, — какая честь. Сам пришёл, или тебя всё-таки уговаривали?       Он даже не посмотрел на меня, чуть отвернув голову, будто в палатке есть на что смотреть, кроме стола с картой и скромного лежбища.       Цитен шагнул вперёд.       — Герр Байльшмидт, — сказал он спокойно, — отпускать его было бы нецелесообразно. Его присутствие здесь может серьёзно ударить по морали противника.       Расплываюсь в широкой ухмылке.       — Да ты что, — хлопаю ладонью по столу, — вот это я понимаю, работаешь с душой! Молодец, Ганс! Надо же, додумался!       Солдаты переглянулись. Один даже усмехнулся. Родерих наконец перевёл взгляд на меня. Тихий. Холодный. Как всегда.       Выдерживаю пару секунд, а потом делаю резкий взмах рукой, обращаясь к генералу и его людям.       — Wegtreten!       — Jawohl!       Солдаты отпустили верёвку и вышли, отдёрнув полог. Шаги быстро растворились в шуме лагеря. Цитен кивнул и последовал за ними.       Тишина. Я подождал ещё пару секунд и только после этого улыбка слетела с моего лица.       — Вот же… — выдыхаю сквозь зубы и подхожу ближе.       Австрия напрягся. Чуть-чуть. Почти незаметно. Дергаю за край верёвки, проверяя узел, и тихо цыкаю.       — Совсем охуели.       Пальцы сами потянулись к узлам. Тугие. Грубые. Затянуты так, что ткань под ними уже пошла складками.       — Не сильно ли старались? — бормочу, не глядя на него.       Ответ пришёл почти сразу.       — Тебя это не касается.       Едва ли не шипит, плотно сцепив зубы. Усмехаюсь краем рта. Узнаю Родериха. Такой же упрямый и гордый.       — Ещё как касается.       Не спрашивая, беру его за руку, вытягивая её из-под верёвки настолько, насколько позволяли узлы. Тёплая. Напряжённая. И вся в следах. Медленно отодвигаю рукав большим пальцем. Синяки уже начали наливаться. Где-то кожа потёрта до красноты. Хорошо потрудились, гады.       Он дёрнулся.       — Ты!..       — Тихо, — тут же отрезал я, даже не поднимая на него взгляд.       Пальцы чуть сильнее сжали запястье, не давая ему вырваться.       — Я ещё не закончил.       Ещё пару секунд смотрю на его запястье, потом тихо выдыхаю сквозь зубы.       — Стой спокойно.       Он напрягся сильнее, как будто подумав, что я собирался ему вмазать. Бред. Драться нужно с равным противником.       Перехватываю верёвку и начинаю развязывать узлы. Пальцы двигались быстро. Привычка. Интересно, а он тоже так может? Наверняка только на рояле или на каком-то ещё инструменте.       Узел поддался не сразу.       — Сука!       Я дёрнул сильнее. Верёвка ослабла. Австрия резко вдохнул. Глубоко. Рвано. Как будто только сейчас вспомнил, как дышать.       На секунду задерживаю взгляд на его лице. Губы чуть приоткрыты, плечи опустились, но спина всё ещё прямая, до упора. Держится. Всегда держится.       Верёвка окончательно спала, и я отшвырнул её в сторону.       — Всё, — довольно усмехаюсь. — Не благодари.       Медленно повел плечами, будто проверяя, слушается ли тело. Потом руками — не резко, без лишних движений. Сдержанно. Как всегда, блядь!       — Перестарались, — сказал я чуть тише, чем собирался. — Мои.       Родерих поправил рукав. Аккуратно. Элегантно. Как будто не стоял только что связанным в армейской палатке.       — Твоя армия действует в полном соответствии с твоим… — он едва заметно закатил глаза. — Скверным характером.       Голос его был ровный, но пальцы чуть задержались на ткани.       — Да? — наклоняю голову. — А я думал, ты оценишь.       Австрия снова перевёл на меня взгляд. Резче, чем раньше.       — Мне нечего оценивать в варварстве.       Вот. Началось. Понеслась моча по трубам.       — Варварство, значит, — в который раз за сегодня провожу языком по зубам. — Интересно. А на поле боя ты что делал? Ебучие цветы собирал или на скрипке играл?       Его плечо чуть дёрнулось. Незаметно для любого другого. Но не для меня.       — Я исполнял свой долг.       — Мм, — протягиваю нарочито медленно. — Долг? Странно. Со стороны выглядело, будто ты просто стоял и мешался.       Он чуть сильнее сжал губы.       — В отличие от тебя, я не нахожу удовольствия в бессмысленной жестокости.       Фыркаю и развожу руками.       — Конечно. Ты ж у нас всегда чистый. Правильный. Весь в белом.       Делаю шаг ближе. Он не отступил, но его дыхание стало чуть глубже.       — Тогда скажи мне, — наклоняюсь чуть вперёд. — Какого хрена ты вообще полез сюда?       Пауза. Короткая. Слишком короткая для обдуманного ответа.       — Потому что ты был здесь.       Я замер на долю секунды и тут же усмехнулся.       — О, как трогательно! Соскучился?       Отводит взгляд. Резко. Слишком резко. Раздражает!       — Не льсти себе.       Голос стал холоднее. Жёстче. Но пальцы на рукаве снова сжались.       — Тогда что? — не отступал я. — Решил доказать, что ты не просто придворная неженка?       Вот тут я попал. Австрия повернул голову обратно. Медленно. Очень медленно. И посмотрел прямо.       — Лучше быть «придворной неженкой», — тихо сказал он, — чем тем, кого ненавидит вся Европа.       Я замолчал. Улыбка осталась, но что-то в ней стало острее.       — О, не переживай, — усмехаюсь в привычной манере. — Меня это никогда не останавливало.       Провожу пальцами по столу, оставляя едва заметный след.       — В отличие от некоторых, я хотя бы знаю, за что сражаюсь.       Он чуть прищурился.       — Неужели?       — Бля буду.       Смотрел на него внимательнее. На осанку. На руки. На то, как он держится. Слишком ровно. Слишком правильно. Как будто если отпустить — развалится.       — А ты? — тихо добавил я. — Ты вообще понимаешь, что здесь делаешь?       Не отвечает сразу, скрипнув зубами. И вот тут я увидел это. Маленькую трещину. Не во взгляде. Глубже.       — Я делаю то, что должен.       — Конечно.       Снова корчит из себя дохуя аристократа. И смешно, и бесит так, что я скоро завою.       — Всегда так говоришь.       Он не отреагировал, но его плечи снова напряглись. Стоит всё так же прямо. Слишком прямо. Держит себя из последних сил. И всё же держит, блядь! Бесит!       — Знаешь, — протянул я, медленно обойдя его сбоку. — В чём твоя проблема?       Он даже не повернул голову.       — Потрудись поразить меня своей… проницательностью.       Я хмыкнул.       — Да не. С тобой и стараться не надо.       Останавливаюсь рядом. Чуть ближе, чем следовало, нарушая личное пространство.       — Ты всё ещё делаешь вид, что выше этого. Выше войны. Выше грязи. Выше меня.       Медленно поворачивает голову. Взгляд острый. Холодный. У меня даже мурашки на мгновение по телу пробежали.       — Я не делаю вид, — совсем слегка улыбается, говоря так, как будто бы произносит нерушимую истину. — Я действительно выше этого.       Ну ебануться, туфли гнутся! Приехали, блядь! Он говорит это на таких серьезных щах, что хоть бери и… я хуй знает. Аплодируй стоя. Вот только я не буду.       — Да ну? — наклоняю голову поближе к нему. — Тогда какого хера ты здесь стоишь, а не у себя в уютном дворце с музыкой и свечками?!       Он не отступил и не отстранился, но его дыхание стало глубже и напряженнее.       — Потому что, в отличие от тебя, — голос Австрии стал жёстче. — Я не могу позволить себе роскошь быть бездушным.       Улыбка на моём лице потускнела. Вот сука… Доводит меня до ручки…       — Без-душ-ным? — медленно повторил я. — Серьёзно?       Кажется, у меня начал дергаться глаз, а все лицо постепенно сводили легкие мышечные спазмы.       — Ты хоть раз видел, как умирают твои солдаты?!       Едва заметно вздрагивает и явно давит в себе желание отвести взгляд.       — Конечно же нет! Ты просто отворачиваешься, чтобы не испачкаться! Куда там твоей аристократичной заднице до страданий простых вояк!       — Я не нуждаюсь в твоих попытках обвинить меня в трусости.       Голос Родериха стал холоднее, но пальцы снова болезненно сжались. Я попал в точку. Ха! Да тут и попадать не надо, у него всё на лице написано.       — Трусость тут, кстати, вообще ни при чём.       Я ткнул пальцем ему в грудь. Не сильно, но достаточно, чтобы он это почувствовал.       — Ты просто прячешься за спинами других. Используешь людей и страны. Тебе это выгодно. Тебе это пиздец как нравится!       Он резко перехватил мою руку. Не сильно, но довольно жестко. Что-то слегка несдержанное мелькнуло в его взгляде. О да, давай! Искази своё прелестное личико гневом. Не даром это самое честное чувство!       Однако он тут же выдохнул, отпуская мою руку так же резко, как до этого схватил её.       — Уж лучше так, — процедил он сквозь зубы. — Чем прятаться за жестокостью.       Тишина повисла в палатке. Гнетущая. Неприятная. Ты, эстет хренов, вообще не понимаешь, о чем говоришь.       — Это не жестокость, — мой голос стал ниже, чем обычно. — Я умею сражаться и я это делаю.       Австрия прищурился.       — Это единственное, что ты умеешь делать.       Усмехаюсь, но уже без прежней лёгкости.       — Ну конечно. Зато ты умеешь только красиво пиздеть и музыку лабать.       Я обошёл его, заставляя чуть повернуть голову, чтобы не терять меня из виду.       — Сидишь там, во дворце, строишь из себя хуй знает кого!       — Человека, — тихо перебил меня Родерих.       Я остановился, слегка недоумевающе глядя на него. Вот это к чему сейчас было?       — Человека, — повторил он чуть медленнее. — Который способен держать себя в руках.       Полетели из пизды тефтели! Снова одна и та же шарманка! Как же он меня заебал…       — Да ты на ногах-то еле держишься, умник.       Он выпрямился ещё сильнее, если это вообще было возможно.       — И всё же держусь. — слегка усмехается. — В отличие от тебя.       Уж поверь, я сдерживаюсь, чтобы не обосрать тебя с ног до головы.       — О, да? И в чём же я, по-твоему, не держусь?       Смотрит прямо. Без колебаний. Без сожалений. Без сомнений.       — В себе.       Не могу не заржать после этого. В отличие от него, я внатуре много себе позволяю, потому что могу, но один хуй он что-то понимает в том, что сейчас говорит.       — Ты всегда умел красиво говорить. Но знаешь? Пиздеть — не мешки ворочать, Родерих.       Он чуть наклонил голову, смягчая выражение лица, словно окончательно успокоился.       — А ты — разрушать всё, к чему прикасаешься. Но ломать — не строить, Гилберт.       Вот тут уже у меня начинает так пригорать, что я хочу ему врезать. Но нет! Нельзя. Он слабее меня, это и ослу понятно. А в груше для битья я не нуждаюсь.       — Зато я честный с собой и другими!       — Это не честность, — спокойно продолжает Австрия. — Это отсутствие меры.       Слегка хватаю его за воротник, приблизившись к его лицу так близко, что едва ли не чувствую его сбивчивое дыхание на себе.       — А у тебя её, значит, в избытке, кисейная барышня?!       — Достаточно, чтобы не превращаться в…       Давай! Скажи это ебаное слово! Ты поэтому завел всю эту тираду о «человечности», да?!       — …зверя.       Я знал, что он скажет именно это, но моё сердце все равно болезненно сжалось. Сука! Он не понимает! Не знает. Не осознаёт…       — Зверь, — повторил Австрия с той же уверенностью. — Изверг. Чудовище. Изувер.       Да захлопни ты уже варежку! Резко отшвыриваю его от себя, выпуская воротник из своей хватки. Он пошатнулся и наверняка бы свалился, если бы не так удачно подвернувшаяся стенка палатки.       — А ты — слабак! На этом всё.       И затем он сказал это. Без крика. Без пафоса. Просто…       — Отцеубийца.       — …       Тишина. Густая. Тяжёлая. Слово повисло в воздухе. И никуда не делось.       Отцеубийца... отцеубийца… Слово не просто прозвучало эхом в голове. Оно застряло. Повисло в воздухе. И вдруг стало слишком громким.       Отцеубийца. Несколько раз моргаю и трясу головой, будто это могло хоть как-то помочь. Не помогло.       Отцеубийца.       Блядь! Уйди из моей головы! Ненавижу…       — Да заткнись ты уже… — прошипел я, не сразу понимая, что говорю это вслух.       — Я молчу, — слегка удивленно говорит Австрия.       Перед глазами вспыхнуло. Светлые волосы. Руки. Кровь. Слишком много крови. Лезвие, входящее слишком легко… Нет! Зачем я это вспомнил?!       — Я не хотел, — говорю на выдохе, прикусывая губы.       Тише, чем собирался. Почти шёпотом. И сразу же — громче:       — Я не хотел!       Слово отозвалось в голове эхом. Не хотел… не хотел… Резко выпрямляюсь, глядя куда-то мимо Австрии. Как будто он вообще здесь ни при чём. Как будто это не ему.       — Я не хотел, — повторяю уже жёстче и увереннее. — Он сам меня…       — Всегда это говоришь, — резко перебил он меня.       Голос разрезал воздух. Ровный. Холодный. Снова вызывающий у меня мурашки.       — «Я не хотел», — повторяет чуть тише. — Каждый раз, когда речь заходит об этом.       Я скривился.       — Потому что это правда, блядь!       — Не может быть такого.       Это прозвучало хуже любого крика. Может! Ещё как может! Нихуя ты не знаешь, неженка ебаная!       — Больше похоже на оправдание.       Делает шаг ближе. Не боясь. Не сомневаясь. Не думая об опасности. Вообще.       — Жалкое. Почти детское.       Заткнись! Просто заткнись, пока я сам тебя не заткнул!       — Ты ничего не понимаешь, — процедил я сквозь зубы.       Он не остановился.       — И ты называешь себя честным?       Да пошёл ты нахуй! Ты вообще ничего не видел. Ты даже не понимаешь, о чём говоришь!       — Ты был его главным наследником.       Нет! Не продолжай, я тебя умоляю…       — И ради наследства убил его.       Щёлк. Что-то сорвалось. Резко разворачиваюсь и со всей силы хуярю кулаком по столу. Глухо. С треском. Боль пришла сразу. Резкая. Чёткая. Настоящая.       — Я сказал — Я НЕ ХОТЕЛ!       Голос сорвался. Громко. Слишком громко. Рука заныла, кровь выступила почти сразу, горячая, тёмная, стекая по костяшкам. Боль пришла сразу. Чистая. Простая. Привычная. Стискиваю зубы, чувствуя, как она разливается от костяшек вверх по руке. Вот так-то лучше. Боль всегда помогала. Собирала. Ставила на место.       Если слишком много шума в голове — бей. Если мысли лезут не туда — бей сильнее. И всё становится… тише.       Выдыхаю, медленно разжимая пальцы. Кровь стекала по коже, тёплая и липкая. Нормально. Это мой способ держать всё под контролем. Гораздо лучше, чем делать непроницаемое личико. Кстати, что там с этим аристократишкой?       Я снова посмотрел на него и собирался сказать что-то ещё — неважно что, просто чтобы закрыть эту тему, как вдруг замер. Австрия смотрел на мою руку. Слишком пристально. Едва ли не завороженно.       Я нахмурился.       — Эй…       Он едва заметно вздрогнул. Его рука медленно поднялась к лицу. Пальцы плотно закрыли рот. Шаг назад. Ещё один. Дыхание сбилось. Глаза… ебать! Там страх! Не раздражение, не презрение, не эта его привычная холодная стена. Ёбаный страх Почти паника.       Да ты, блядь, издеваешься? Мне всегда хотелось увидеть, как с него слетает эта проклятая маска. Хотел увидеть злость, гнев, да хоть ярость, но не это! Не так!       — Да не буду я тебя бить…       Меня передёрнуло. Я не любил это. Никогда. Если противник боится — я либо даю ему уйти, либо заканчиваю быстро. Без лишнего. Чтобы не успел так смотреть. Чтобы лицо не перекашивало. Чтобы не было вот этого всего!       Мотает головой и плотно зажмуривает глаза, сглатывая. Так… Австрия боится не ударов. Я, кажется, понял, что не так. Он пятился. От меня. От чёртовой крови.       Резко отворачиваюсь, стиснув зубы.       — Да блядь…       В груди неприятно сжало. Сильнее, чем от удара. Сильнее, чем от воспоминаний.       — Хватит, — буркнул я, сам не понимая, кому это.       Себе? Ему? Этому моменту?       Хватаю со стола ткань и быстро обматываю кулак. Слишком резко. Слишком нервно.       — Всё, — отрезал я. — Так лучше?       Родерих не ответил, но его дыхание стало чуть ровнее. Всё? Не хочешь уже блевать? Надеюсь, что нет, а то мои вояки бы тебя на смех подняли, если бы ты из палатки вышел. А при мне ты бы уж точно не стал этого делать, я тебя знаю.       Австрия стоял ещё несколько секунд, будто прислушиваясь к себе. Дыхание выровнялось не сразу, но спустя время стало спокойнее.       — Я… — он на секунду запнулся, словно сам не хотел это произносить. — Я не выношу запах крови.       Молча смотрю на него, слегка удивляясь.       — Меня от него… —коротко вдыхает, опуская руку вниз, — тошнит. Иногда доходит до… до рвоты.       Внимательно слушаю каждое слово, стараясь переварить полученную информацию. Он поэтому редко на поле битвы выходит, что ли?       — Дело не в самой крови, — добавил Родерих тише. — Скорее в ожидании.       Я нахмурился.       — Ожидании?       Он кивнул.       — Что сейчас я почувствую этот запах и не смогу сдержать рвотный позыв.       Его пальцы чуть сжались в кулаки, а я тихо хмыкнул.       — Серьёзно? Вот из-за этого?       Ебать ты… Неженка. Ещё хуже, чем я думал. Но вслух я не хочу это говорить. Почему-то…       Австрия продолжил, будто не заметив, или сделав вид, что не заметил.       — Иногда запаха даже нет, но воображение достаточно услужливо дорисовывает недостающие детали.       Молча смотрю и подмечаю, как он говорит, как подбирает слова и как держится, даже когда признаётся в таком.       — Давно это у тебя? — спрашиваю уже без прежнего нажима.       Не отвечает сразу. Взгляд стал тяжелее. Глубже. На секунду мне показалось, что он сейчас снова закроется.       Но нет.       — С отцеубийства.       Внутри что-то неприятно дёрнулось. Родерих продолжил. Ровно. Почти безэмоционально.       — Я видел это. И чувствовал.       Его голос стал тише.       — Мне казалось, что крови было… слишком много.       Чуть хмурится, будто подбирая слова.       — Как будто… она текла повсюду. Реками.       Я стиснул зубы. Да… картина и мне виделась именно такой. Вот только я был буквально весь испачкан этой кровью.       — И запах… — добавил Австрия. — Он был везде.       Тишина. Густая. Тяжёлая. Отвожу взгляд первым.       — Ну охуенно, — пробормотал я себе под нос.       И сразу же замолкаю. А хули тут ещё говорить? Многие видели тогда это событие, но в мою правоту поверили лишь единицы. Буквально могу их по пальцам пересчитать: Бранденбург, Берлин и Померания. Ганновер говорит, что ничего не видел, а потому предпочитает не вмешиваться. Не посылает меня нахуй и хорошо.       Гляжу куда-то в сторону. На стол. На ткань. На что угодно, только не на него.       — Скажи-ка мне, — бормочу, не поднимая головы, — ты правда думаешь, что я его грохнул ради наследства?       Слова прозвучали грубее, чем нужно, но иначе я не умею. Ему там нормально вообще? Австрия не ответил сразу, стоя всё так же прямо, но уже не так напряженно. Плечи чуть опустились. Пальцы больше не сжимали ткань. Медленно выдыхает, прикусывая губу.       — Раньше… — начал он, и голос прозвучал тише, чем обычно, — я действительно так думал. Это казалось… логичным.       Криво усмехаюсь, разводя руками.       — Ну да. Пиздец как удобно.       Он не отреагировал.       — Но со временем, — продолжает в том же духе, — я начал сомневаться. Бывали моменты, когда я допускал, что всё могло быть… не так однозначно.       Его пальцы чуть дрогнули.       — Однако, я так и не смог понять. Почему любимый сын… — делает короткий вдох. — лишил отца жизни.       Ох бля… Родерих, вот ты вроде умный человек, а до сих пор не поверил в то, что я говорил. На секунду закрываю глаза, снова видя перед собой эту мерзкую картину.       — Потому что всё правда не так просто, — говорю на выдохе и качаю головой.       Голос стал ниже. Тяжелее. Провожу рукой по лицу, словно стирая с него что-то невидимое.       — Мы, — начал я медленно, подбирая слова, — умираем не так, как люди. Ты ведь это знаешь?       Слушает молча и очень внимательно. Выглядит действительно, как тот, кто не шарит. Ладно, я все равно собирался пояснять.       — Государство умирает либо когда последний человек перестаёт считать себя его частью, либо когда само решает уйти.       Безрадостно усмехаюсь, вспоминая, как отец сам мне всё это рассказывал.       — Проблема в том, что мы, блядь, не можем просто взять и сдохнуть. Раны затягиваются, яды не работают…       Родерих чуть нахмурился, и я заметил это. Не буду говорить об обезглавливании, сожжении на костре и прочих вещах. Не буду описывать, как это на самом деле происходит. Как это пытались сделать. Хватит с него.       Я махнул рукой, как будто это неважно. Хотя было наоборот. Еще как.       — Ты правда хочешь знать, почему он решил уйти?       На этот раз в его глазах не было ни страха, ни холода. Только решимость и что-то ещё. Едва заметно кивает, и этого было достаточно. Выдыхаю. Долго. Тяжело.       — Ладно.       Слово прозвучало как приговор. Он решился выслушать, а значит, я обязан решиться рассказать.       Какое-то время я молчал, собираясь с мыслями, как перед ударом. Вот выверну я сейчас перед ним душу, а он в неё наверняка плюнет. Или всё-таки у него хватит ума поверить мне? Хер с ним, отступать некуда. Да и не хочу.       — Это началось не с меня, — решился я наконец. — И было не со мной.       Медленно хожу по палатке, будто движение могло мне помочь. Не помогло, конечно, на что я вообще рассчитывал?       — Он узнал это от Римской Империи, — криво усмехаюсь. — Представляешь? От этого сказочного долбоёба.       Узнал о том, как может умереть государство, народ или иная форма олицетворения какой-то группы людей.       — Тот попросил отца.       Я остановился.       — Нет. Не так, — лицо скривилось в недовольной гримасе.— Умолял. Надеялся, что он избавит его от этого дерьма.       Резко провожу ладонью по лицу, вспоминая, как отец сам мне рассказывал эту историю. Как каждое его слово было наполнено болью, горечью и сожалением. Но всё это нельзя было сравнить с бесконечной скорбью, которая передалась и мне.       — Сказал, что не может больше. Что существование стало… невыносимым, — безрадостно усмехаюсь. — И знаешь, что самое паршивое? Только страна может убить страну так, чтобы она не поднялась через пару недель. Мы для этого и нужны.       Повисла тяжелая тишина. Где-то за пределами палатки развлекались солдаты, потрескивали костры и шумел ветер, но ни мне, ни Австрии не было до этого дела. Тишина была словно внутри каждого из нас. В самих сердцах.       — Он не хотел. Долго отказывался, — я отвёл взгляд. — Но в итоге… сделал это.       После этих слов на щеке отца всегда блестела одинокая слеза. Они любили друг друга. Это было очевидно так же сильно, как и то, что я в край заебался.       — Империя рухнула. Племена прошлись по ней, как по падали, — слова стали тяжелее. — А отец остался. И не смог с этим жить.       Резко выдыхаю и шагаю к койке, опускаясь на неё. Локти на колени. Пальцы в волосы. Сжать. Сильнее. Ещё. Так, чтобы снова почувствовать спасительную боль. Шляпа слетела с головы и глухо упала на пол. Я даже не посмотрел. Похуй.       — Он сказал, что понял, — продолжил я глухо. — Сказал, что это единственный способ. И попросил меня отправить его к Риму.       Не перебивает меня и не отрицает каждое слово. Неужели наконец-то верит? Или просто хочет дослушать до конца? В любом случае, я уже давно готов к обоим исходам. Наверное.       — Вот так просто. «Убей меня, сын мой».       Закрываю глаза. Да, тогда я бы занял его место, как он и хотел. Из всех отпрысков он выбрал именно меня. Научил всему, что знал. И после всего этого…       Рядом послышалось движение. Австрия осторожно сел рядом и как можно легче уложил ладонь на моё плечо.       — Продолжай, — говорит тихо и вкрадчиво, почти шепчет. — Ты ведь уже начал.       Я стиснул зубы.       — Да, блядь, начал.       В очередной раз резко выдыхаю и продолжаю рассказ.       — Я отказался. Сразу. Без раздумий. Сказал, что он с ума сошёл. Что я ни за что…       Я осёкся. Перед глазами до сих пор мелькает немой укор и удивление, которые были на его лице.       — Ни за что не сделаю этого. Ни. За. Что, — слова прозвучали глухо. — И отец отступил.       Горько усмехаюсь. Я прекрасно знал, что такие, как он, никогда не отступают, и всё же предпочел поверить в это. В то, что он передумает. Или хотя бы не захочет использовать для этих целей меня.       — Но это желание у него не исчезло и жрало изнутри. Каждый день. Едва ли не каждый час.       Сжимаю пальцы сильнее, чувствуя, как едва зажившие раны на костяшках трескаются и снова начинают кровоточить, благо Родерих теперь этого не увидит.       — Потому что он сам это сделал. С Римом. Он смог, — короткий вдох. — А я вот, видите ли, почему-то не могу. Представляешь, как это его бесило? И похуй, что я был ребенком.       Похуй, что братья и сестры не знали о его планах. Похуй, что они бы сами убили бы меня за этот поступок, если бы могли. Похуй, что такое кровавое наследие мне и даром не надо.       — Однажды он просто пришёл ко мне. Без разговоров. Без просьб.       Перевожу взгляд на свою руку. На бинт. Держится. Кровь не проступает сквозь него. Плотный.       — Протянул меч и сказал, что вызывает меня на смертельный бой.       Прикусываю губы, снова сжимая ладонь в кулак.       — Либо я убиваю его и он получает то, что хочет.       С силой ударяю кулаком по своему колену.       — Либо он убивает меня и берёт в наследники кого-то другого. Сыновей и дочерей у него было дохрена.       Разумеется, я ему не поверил. Никаких запасных планов на других детей у него не было. Почти всё своё время он проводил со мной. Захотел бы тайно готовить кого-то ещё — я бы заметил. Но это Родериху знать не обязательно.       — Отец не сдерживался в ударах. Вообще. Не как раньше. Не как на тренировках.       Перед глазами снова были образы прошлого. Звон клинков, сбившееся дыхание, дрожь в руках. И яркое солнце, которое едва ли не выжигало землю.       — Он пришёл драться. По-настоящему. И знаешь, что самое паршивое? — пальцы сжались сильнее в волосах. — Он всё равно смотрел на меня так же. С этой своей чёртовой теплотой.       Я слишком хорошо его знал и понимал, что даже несмотря на яростную битву, он не пытается меня убить. И не хочет.       — Разница была очевидна, — продолжил я. — Он сильнее. Быстрее. Опытнее. Он меня этому и учил.       Наконец вновь смотрю на Австрию, мысленно умоляя Господа сделать так, чтобы он мне поверил.       — Я понимал, что в какой-то момент он подставится. Сделает ошибку. Специально. Чтобы я добил его как бы случайно.       Тихо и горько смеюсь, пытаясь найти в его взгляде намёк на понимание.       — Удобно, да? Для всех. Но я не собирался играть по его правилам.       Старик сам меня таким воспитал. Так сказать, по сильному образу и упертому подобию своему.       — И тогда я отбросил меч. Просто взял и бросил, — шире улыбаюсь в привычной манере. — И встал под удар. Думаю, ты понимаешь, к чему это.       Кивает. Он правда мне верит или просто чрезмерно погрузился в историю?       — Конечно, отец не ударил. Не смог. Потому что я — его сын. Любимый, блядь.       Едва удерживаю в себе порыв засмеяться. Не время и не место. Видишь? Я тоже могу себя контролировать.       — Он не смог бы жить с двумя смертями. Я снова сказал, что не сделаю этого. И тогда…       Тяжело вздыхаю, закрывая глаза.       — Он заплакал. Я никогда… — невольно осекаюсь, но все равно продолжаю говорить. — Никогда раньше не видел его таким.       Я сжал пальцы сильнее. Сердце забилось быстрее, желая вырваться наружу. Оно помнит. Оно знает.       — А после отец вонзил лезвие себе в грудь. Затем ниже. И ещё. Снова и снова.       Медленно открываю глаза и смотрю в одну точку.       — Раны затягивались сразу, а кровь… Её было слишком много. Она текла по земле. Везде.       Медленно провожу рукой по лицу, как будто до сих пор не чувствовал её.       — Он смотрел на меня и просил, — голос слегка дрожит. — Нет. Умолял. Сам знаешь, о чем.       Взять тяжкий грех на душу. И хотя Господь всевышний заменил мне отца в каком-то смысле, из воспоминаний этот ужас не смоет ни одна исповедь.       — Он открыл всё, что чувствовал. И это было… — я стиснул зубы. — Невыносимо.       Короткий вдох.       — Я не мог на это смотреть. Не мог, блядь, понимаешь?!       Вздрагивает от неожиданности, но все равно продолжает слушать, не перебивая.       — И тогда я сделал это. Просто. Одним движением.       Кто ударит отца своего, или свою мать, того должно предать смерти. Так гласит Библия.       — Отец мне улыбнулся. В последний раз. И всё.       Я не двигался и не плакал. Не мог я тогда ничего этого делать. Я просто сидел рядом и наблюдал за тем, как медленно остывает его тело. Долго. Очень долго. Но это я Австрии тоже не скажу.       — Всё было в крови.       Я посмотрел на свои ладони, будто видел её снова.       — Вся одежда. Волосы. Всё!       Рефлекторно сжимаю ладонь в кулак, сильнее прикусывая губы.       — Потом братья с сестрами начали приходить. Один за другим.       Нервно скрипнул зубами.       — Смотрели на это всё безобразие, пока один из них не закричал: «Гилберт убил отца!»       Голос в голове прозвучал слишком громко. Я часто слышу его, но теперь он звучит моим тембром. Разумеется, я виню себя, даже если ситуация… странная.       — «Убийца! Изверг! Изувер!» — понеслось следом. Я пытался сказать, что это не так, но…       Грустно качаю головой, с трудом переводя дыхание.       — Ничего не вышло. Слова застряли в горле. Получилось только «Я не хотел».       Многие разбежались. Боялись и правильно делали. Лишь спустя время я пытался поговорить с некоторыми из них, но толку было мало. Что уж говорить об Австрии и ему подобных, которые даже слушать ничего не желали.       — Дальше, Родерих, ты и сам всё знаешь.       Тишина затянулась, и я не собирался её нарушать. Принципиально. Хватит с меня сегодня слов. Слишком много я наговорил. Больше, чем на исповеди. Смотрю куда-то в сторону, упёршись локтями в колени, и жду. Не его реакции даже. Приговора. Ну давай! Скажи это снова! Как не веришь мне, как я несу бред и что-то выдумываю!       Гх… Ладно, не этого я жду. Не надо. Только не снова. Просто поверь… Хотя бы раз. Хотя бы в это. Ты не представляешь, как тяжело было это говорить.       — Я… — неуверенно начал Австрия, и голос прозвучал непривычно мягко. — Полагаю, что был неправ.       Медленно поднимаю на него взгляд. Родерих смотрел без холода и без привычной защиты. Он поверил? Всё-таки поверил? Мне это точно не снится?       — Я принимал твои слова за попытку оправдаться, — продолжил он. — И не пытался услышать…       Чуть отводит взгляд, однако не затихает. Продолжай. Впервые в жизни не хочу, чтобы ты заткнулся.       — Мой эмоциональный интеллект, очевидно, оставляет желать лучшего. Мне жаль.       Интеллект бывает не только умственный? Ладно, опустим это дело.       — Но теперь я тебе верю.       Что-то внутри оттаяло. Не резко. Не сразу. Но стало в разы легче.       — Ну наконец-то, — буркнул я, но без прежней злости.       Подымаю голову чуть выше, глядя в его глаза.       — Давай помолимся за его душу. Я всегда делаю это перед сном.       Внимательно смотрит на меня и легонько улыбается.       — За него и за нас.       — Молча?       Он кивнул, закрывая глаза и складывая руки в жест молитвы. Обычно для такого рода ритуалов я встаю на колени, но сейчас в этом не было нужды. На этот раз в общении с Господом было что-то более личное. Даже если молюсь сейчас не я один.       Unser Vater in dem Himmel. Dein Name werde geheiligt. Dein Reich komme. Deine Wille geschehe auf Erde wie im Himmel. Unser taeglich Brot gib uns heute. Und vergib uns unsere Schulden, wie wir unsern Schuldigern vergeben. Und fuehre uns nicht in Versuchung, sondern erloese uns von dem Uebel. Denn dein ist das Reich und die Kraft und die Herrlichkeit in Ewigkeit. Amen.       Медленно открываю глаза. Палатка осталась той же, но что-то в ней определенно изменилось. Что-то, что навсегда изменит наши с Австрией отношения.       — Забавно, — хмыкнул я тихо. — Один день, а столько впечатлений.       Родерих вновь легонько улыбнулся, чуть наклонив голову на бок.       — Думаю, мы только что перестали быть друг другу врагами.       Со временем мы не только перестанем испытывать друг к другу неприязнь, но и перейдем к более теплому взаимодействию, но именно сегодня, именно здесь и сейчас лёд тронулся. И это даровало столь желанное облегчение.       — Ты не слабак, — сказал я прямо и без насмешки. — Раз смог выдержать весь тот пиздец, который увидел.       Он чуть опустил взгляд, прерывисто вздыхая, и тихо ответил:       — А ты не зверь. И я рад, что увидел твою человечность.       Сердце забилось чуть быстрее, чем обычно. Мне даже стало как-то немного неловко.       — Да уж, — медленно провожу рукой по своему затылку. — Ты только не привыкай. Мы все-таки воюем.       В моем голосе уже не было прежней остроты. Австрия тихо засмеялся, легонько прикрыв рот ладонью.       — Война не будет длиться вечно, Гилберт.       Это уж точно. Мне бы очень хотелось, чтобы она закончилась как можно быстрее. И чтобы я вышел победителем, разумеется! Тем не менее, наша личная война как будто бы подошла к концу. И я безумно этому рад. Протягиваю ему ладонь, тепло улыбаясь.       — Тогда разрешим себе сегодня быть людьми, а не государствами.       Осторожно пожимает мою руку. Его ладонь теплая, мягкая, сразу видно, что он не привык их марать. Даже как-то мило.       — Полностью поддерживаю.       Палатка снова наполнилась тишиной, но уже другой — не давящей, а спокойной, как затихшее после бури поле. Осталось только ровное дыхание и редкое, почти незаметное движение — как доказательство того, что мы оба всё ещё здесь, живы. Вроде бы ничего не изменилось, но в то же время — изменилось всё.