Вкус текилы и тишина

Эмма вышла из колледжа и направилась к остановке, на ходу застегивая куртку до самого горла. Ветер был пронизывающим, декабрьским — тем самым, который не столько холодит, сколько забирается под одежду и заставляет съеживаться, втягивать голову в плечи, становиться меньше. Она шла быстрым шагом, глядя себе под ноги, чтобы не наступать в лужицы талого снега, которые зеркально отражали серое небо. На остановке уже толпился народ. Эмма встала на краю, подальше от людей, прислонившись спиной к металлической стойке с расписанием. Рядом с ней стояла женщина с тяжелыми сумками, уставшая после работы, двое парней в строительных касках обсуждали что-то про смену, девушка в наушниках качала головой в такт музыке. Все они были заняты собой, никто не смотрел на Эмму, и это было хорошо. Она любила такие моменты — когда можно быть просто частью толпы, одним из множества лиц, которые никто не запоминает. Автобус подошел через десять минут. Эмма пропустила вперед женщину с сумками, потом парней, потом девушку в наушниках, и только когда основная масса желающих втиснулась внутрь, шагнула к задней двери. Она не любила давку. Не любила, когда чужие спины и локти касались ее, когда приходилось протискиваться между людьми, извиняясь за то, что занимаешь место. Это было глупо — она такая же пассажирка, как и все, но внутри всегда включался тот самый механизм: «не мешай, не привлекай внимания, будь незаметной». В автобусе было тесно. Кто-то с работы — в тяжелых пуховиках, с рюкзаками, с сумками-тележками — заполнял каждый свободный сантиметр. Эмма втиснулась между мужчиной в рабочей робе и девушкой, которая громко говорила по телефону, обсуждая, что купить к ужину. Автобус дернулся, и Эмму качнуло вперед, так что она едва не упала на мужчину. Он бросил на нее быстрый взгляд, но ничего не сказал, только подвинулся чуть ближе к окну, освобождая немного пространства. — Спасибо, — прошептала Эмма, хотя он вряд ли услышал. Она вцепилась в поручень свободной рукой, второй прижимая к себе свою сумку, и старалась дышать ровно. Вокруг пахло мокрой одеждой, дешевым кофе из термокружек и еще чем-то неуловимым — запахом города, который въедается в вещи и кожу, когда проводишь в транспорте больше часа в день. Эмма смотрела в окно, на проплывающие мимо дома, на витрины магазинов, которые уже начали зажигать огни, хотя до вечера было еще далеко. Ей нравилось смотреть на город из окна автобуса — так можно было чувствовать себя частью чего-то большого, но при этом оставаться невидимой. Через сорок минут она вышла на своей остановке, на секунду зажмурившись от порыва ветра, который ударил в лицо. До дома было минут семь пешком. Она шла по знакомому маршруту — мимо круглосуточного продуктового, мимо детской площадки, где качели скрипели на ветру, мимо припаркованных машин, покрытых тонкой коркой льда. Поднявшись на свой этаж, она открыла дверь ключом и тихо зашла в квартиру. Дома было тепло и пахло выпечкой. Мама, как всегда, что-то готовила на кухне — Эмма слышала шум воды и приглушенный голос телевизора в гостиной. Она скинула куртку в прихожей, повесила на крючок, разулась и, стараясь не шуметь, прошла в свою комнату. Комната была маленькой, но уютной. На стенах — несколько постеров с работами известных иллюстраторов, которые она повесила на первом курсе, вдохновленная тем, что наконец-то учится тому, что любит. Сейчас она почти не смотрела на них. На столе — ноутбук, планшет для рисования, стопка учебников и кружка с остывшим чаем, которую она забыла убрать еще вчера. Эмма подошла к шкафу и открыла дверцу, задумчиво оглядывая вещи. Нужно было выбрать что-то, в чем она пойдет в бар. Не слишком вызывающее — она никогда не носила вызывающее. Но и не слишком домашнее, чтобы не выглядеть странно. Она перебирала вешалки, вытаскивая то один свитер, то другой, но каждый раз возвращала обратно. Слишком облегающий — нет. Слишком светлый — привлекает внимание. Слишком яркий — зачем? В конце концов она остановилась на старых черных джинсах — свободных, вытянутых на коленях, но в баре при тусклом освещении этого никто не заметит — и темно-синей рубашке из мягкой ткани, которая не обтягивала фигуру, а сидела свободно, почти мешковато. Она надела их, посмотрела на себя в зеркало, поправила воротник. Волосы нужно было помыть — они уже потеряли свежесть после вчерашнего, а так же пришлось снова раздеваться и просто сполоснуться перед походом в бар. Эмма ушла в ванную, наскоро сполоснулась под душем, вымыла голову, чувствуя, как горячая вода смывает с нее напряжение дня. Когда она вышла из ванной, закутанная в полотенце, мама стояла в коридоре, вытирая руки о кухонное полотенце. — Ты куда-то собираешься? — спросила она, и в ее голосе прозвучало что-то среднее между любопытством и тревогой. Мама всегда тревожилась, когда Эмма куда-то выходила вечером. Не потому, что не доверяла — просто знала, что дочь редко куда-то ходит, и любое отклонение от привычного маршрута «колледж — дом» казалось ей чем-то из ряда вон выходящим. — Да, — Эмма закрутила волосы в тугой пучок, чтобы они не капали на пол. — Встречаюсь с девочками. Руби и Эшли. И еще одна новая знакомая. — В баре? — уточнила мама. — В баре, — Эмма не стала врать. Скрывать было незачем, и мама все равно догадалась бы. — Возвращайся не подзно, — мама говорила это каждый раз, и каждый раз Эмма кивала, не обещая ничего конкретного. — И такси вызови, если что. Деньги на карте есть. — Хорошо, мам, — Эмма остановилась на секунду, глядя на мамино лицо — чуть уставшее после работы, с мягкими морщинками у глаз. — Я не поздно. Часам к одиннадцати буду дома. Мама кивнула, но в ее глазах все еще оставалась тень тревоги. Она хотела что-то сказать — Эмма видела это по тому, как мама открыла рот, потом закрыла, потом снова открыла. Но в итоге только погладила дочь по плечу и вернулась на кухню, бросив через плечо: — Если что, звони. — Обязательно, — ответила Эмма, хотя знала, что не позвонит. Она никогда не звонила, даже когда было страшно или плохо. Потому что если позвонишь, придется объяснять, почему плохо. А объяснять она не умела. Она вернулась в комнату, высушила волосы феном, быстро и без затей — просто чтобы не были мокрыми, и собрала их в низкий хвост. Нанесла немного тонального крема под глаза, чтобы скрыть синяки от недосыпа, подвела ресницы тушью — минимум, только чтобы не выглядеть совсем больной. Посмотрела на себя в зеркало. Нормально. Незаметно. Так, чтобы никто не запомнил. Куртка, шарф, рюкзак с кошельком и телефоном. Она проверила, что взяла пауэрбанк — вдруг сядет батарея в дороге, — и вышла из квартиры, тихо прикрыв за собой дверь. Второй раз за день она шла на остановку, и ветер был таким же холодным. Народу на остановке было меньше — час пик уже прошел, и Эмма даже смогла присесть на лавочку, хотя сиденье было ледяным. Она достала телефон, посмотрела на время. Половина шестого. Успевает. Автобус должен подойти с минуты на минуту. Она сидела, сжимая телефон в руке, и пыталась вспомнить имя новой знакомой.  *Рада..? Нет, не так. Регина? Нет, вроде не Регина. Рита? Кажется, Руби сказала «Жанна». Или «Регина»?*  Эмма нахмурилась, прокручивая в голове момент знакомства. Руби сказала: «Это Реджина». Точно. С «дж». Реджина. Необычное имя. Эмма повторила про себя несколько раз, чтобы не забыть: Реджина. Реджина Миллс. Потом подумала: а может, все-таки Регина? Вдруг она ослышалась? Но нет, вроде отчетливо было «Реджина». Она представила темноволосую девушку с идеальной осанкой и твердым рукопожатием, и имя вдруг встало на место — Реджина. Да, точно Реджина. Но до этого в голову лезли варианты: Маргарита, Рита, Роза, но все они были не те. Только с третьего раза, когда Эмма перебрала в уме все возможные имена, начинающиеся на «Р», она остановилась на правильном. Реджина. Имя было каким-то… королевским, что ли. Не таким, какое дают обычным девочкам в обычных школах. Оно звучало жестко и в то же время красиво, как будто человек, который его носит, с детства знает себе цену. Эмма вдруг подумала, что ее собственное имя на фоне Реджины звучит слишком просто. Эмма. Таких Эмм — сотни, тысячи. А Реджина — одна. Автобус подошел, и Эмма заскочила в него одной из первых. В салоне было почти пусто — только несколько человек, едущих с работы или с учебы, сидели на разных рядах, уткнувшись в телефоны. Эмма выбрала место у окна, на среднем ряду, где можно было никому не мешать. Она села, прислонившись головой к холодному стеклу, и достала наушники, но надевать не стала — просто держала в руке, глядя на улицу. За окном проплывали фонари, витрины магазинов, люди, спешащие по своим делам. Город жил своей обычной вечерней жизнью, и Эмма чувствовала себя отстраненной, как будто смотрела на все это через стекло — буквально и метафорически. Она думала о том, как назвала новую знакомую сначала Региной, потом Ритой, и усмехнулась про себя. Хорошо, что она не сказала это вслух. Свон неосознанно представила лицо Реджины, если бы Эмма назвала ее Ритой. Она снова повторила имя про себя, привыкая к нему: Реджина. Реджина Миллс. Странно, что она запомнила фамилию. Обычно Эмма не запоминала даже имена, если человек не был ей интересен. Но фамилия зацепилась — может быть, потому что Реджина произнесла ее с какой-то особенной интонацией, когда представлялась. «Миллс» — коротко, четко, без лишних эмоций. Автобус подъезжал к центру, и Эмма приготовилась выходить. Она сунула наушники в карман, поправила шарф, натянула рукава рубашки пониже, чтобы они прикрывали запястья — старая привычка, от которой она не могла избавиться. Когда автобус остановился, она вышла на холодный воздух, огляделась по сторонам и пошла к «Кроличьей Норе» — бару, который знала как свои пять пальцев. Туда они ходили с Руби и Эшли уже раз пять, и Эмма знала, где находится запасной выход, где туалет, в котором можно спрятаться, если станет слишком шумно, и какой столик стоит в самом углу, у стены, где можно сидеть спиной к углу и видеть весь зал. Она вошла внутрь, чувствуя, как тепло обволакивает лицо, а в нос ударяет запах пива и дешевых духов. Где-то играла музыка — что-то знакомое, но Эмма не вслушивалась. Она оглядела зал и увидела Руби, которая махала ей рукой из-за столика в дальнем углу. Рядом сидела Эшли, а напротив — Реджина. Эмма выдохнула, поправила волосы и пошла к ним, чувствуя, как в груди снова сжимается тот самый холодный комок. Но он был меньше, чем обычно. Или ей просто показалось.