6 стадий принятия, 7 знаков любви..

***** 2012 год. Каждый упорно занимался. Это была не просто работа — это было существование на грани. Юнги видел, как они менялись. Как Хосок, который раньше вечно дурачился, теперь приходил на танцевальные тренировки за час до начала и уходил через час после окончания. Как Намджун заучивал тексты до тех пор, пока не начинал говорить рифмами даже в обычной жизни. Как Сокджин, который когда-то взяли только за лицо, теперь пел так, что преподаватель по вокалу начала кивать чаще, чем хмуриться. Но больше всего Юнги заметил перемены в отношениях между Сокджином и Чонгуком. Сокджин начал уделять Чонгуку больше времени. Не то чтобы раньше он его игнорировал — нет, Сокджин был вежлив со всеми. Но теперь это было что-то другое. Он проверял, поел ли Чонгук. Поправлял ему воротник, когда тот уходил домой. Сидел рядом во время перерывов и что-то тихо объяснял — про дыхание, про подачу голоса, про то, как не волноваться перед камерой. Чонгук тянулся к нему. Как к старшему брату. Сокджин стал для него опорой — такой же, как Намджун был наставником в музыке, но в чём-то более мягкой, более тёплой. Юнги смотрел на это со стороны. И внутри него что-то сжималось. Он не ревновал. Не мог ревновать — у него не было на это права. Чонгук не был его другом. Не был его братом. Он был просто стажёром, как и все остальные. Но Юнги чувствовал, как между ним и остальными растёт расстояние. Когда они уходили на танцевальные тренировки, он оставался один. В студии. За компьютером. С ноутбуком, который грелся так сильно, что пальцы начинали потеть от клавиш. Он работал — много, упорно, как и они. Но его работа не требовала присутствия других. Можно было делать биты в полной тишине. И он делал. Но тишина возвращалась. Не та, которую он любил раньше — плотная, уютная, защищающая от всего мира, та которая появилась в его жизни после знакомства с Намджуном. Другая. Она застревала в горле и не давала дышать полной грудью. Он чувствовал, что они отдаляются. Не потому, что они хотели отдалиться. У них просто не было времени. У всех были свои тренировки, свои задачи, свои цели. Они теперь проводили часы в танцевальном зале, отрабатывая движения до кровавых мозолей. Намджун ходил на дополнительные занятия по английскому и по написанию текстов. Сокджин занимался вокалом с утра до вечера, пытаясь догнать тех, кто был младше, но талантливее. А Юнги сидел в студии. Один. Иногда кто-то заходил — спросить про бит, проверить расписание, взять забытую вещь. Намджун садился рядом на пять минут, слушал новый трек, кивал и уходил, потому что у него была встреча с другими стажёрами. Сокджин оставлял контейнер с едой на столе, иногда приклеивая стикер с надписью «Съешь, пожалуйста». Они были рядом. Физически. Но Юнги чувствовал себя всё более одиноким. Неуверенность, которая почти исчезла за последние месяцы, начала возвращаться. Тихо. Крадучись. Как старый знакомый, который не стучится в дверь, а просачивается сквозь щели. Они не отдаляются. Ты просто не нужен им так, как они нужны друг другу. Он отгонял эту мысль. Надевал наушники. Включал музыку громче. Работал до тех пор, пока в глазах не начинало двоиться. Но мысль возвращалась. ***** Месяцы шли. Стажёры приходили и уходили. Юнги перестал запоминать их имена. Новенький появлялся в понедельник — кто-то с горящими глазами, кто-то с родителями, которые несли за ним сумки. Кто-то робкий, кто-то слишком уверенный. Они приходили, надеялись, старались. А потом исчезали. Через две недели. Через месяц. Иногда — на следующий день. Многие не справлялись с вокалом. Голос садился, срывался, не брал нужные ноты. Преподаватель была беспощадна: «Вам нужно больше работать» или «Вам нужно поискать другую профессию». Другие не выдерживали танцев. Хосок, который был лучшим в зале, мог делать движения, которые другим казались невозможными. Новички смотрели на него, потом на себя в зеркало и понимали, что никогда не смогут так. Они уходили сами, не дожидаясь, пока их выгонят. Третьих просто выгоняли. Без объяснений. Менеджер вызывал в кабинет, и через десять минут стажёр выходил с красными глазами, собирал вещи и уходил навсегда. Юнги наблюдал за этим с холодным спокойствием. Он не радовался их уходу. Не сочувствовал. Просто отмечал факт: они не прошли. А он прошёл. Пока что. ***** Потом пришёл Чимин. Юнги увидел его впервые в коридоре. Парень — мальчик, шестнадцать или семнадцати лет — шёл с Хосоком, и они о чём-то оживлённо говорили. Хосок жестикулировал, показывал какие-то движения, а Чимин повторял, и у него получалось. Получалось хорошо. — Это Пак Чимин, — сказал Хосок, когда они зашли в студию. — Новенький. Танцор и вокалист. Чимин поклонился. Вежливо, но без той скованности, которая была у Чонгука в первый день. В его глазах горел огонь — не агрессивный, не вызывающий, а живой. Настоящий. — Приятно познакомиться, — сказал Чимин. — Я слышал о вас. Вы тот самый продюсер. Юнги поднял бровь. — Какой «тот самый»? — Который делает биты, от которых хочется танцевать, — улыбнулся Чимин. Хосок засмеялся. — Я ему твои треки давал послушать. Он в восторге. Юнги ничего не сказал. Кивнул и вернулся к работе. Но внутри шевельнулось что-то тёплое. Чимин оказался не просто танцором. Он был танцором от бога — пластичным, музыкальным, таким, что даже Юнги, который ничего не понимал в танцах, видел: этот парень рождён для сцены. Он быстро влился в их компанию. Слишком быстро — так, будто всегда здесь был. С Хосоком они составляли невероятную пару: два танцора, которые дополняли друг друга, как две половины одного целого. Хосок был энергией, взрывом, движением вперёд. Чимин был текучестью, плавностью, красотой. На танцевальных тренировках они соперничали — мягко, по-доброму, но Юнги видел, как в их глазах загорался азарт, когда они смотрели друг на друга. Каждый хотел быть лучше. И каждый становился лучше, потому что другой не давал расслабиться. Юнги сам сблизился с Чимином. Неожиданно для себя. Может быть, потому что Чимин не пытался быть кем-то другим. Он был просто собой — громким, эмоциональным, иногда слишком чувствительным. Он мог заплакать из-за того, что ему показалось, будто он подвёл кого-то. А через пять минут уже смеяться, потому что Хосок сказал какую-то глупость. Чимин не задавал лишних вопросов. Не лез в душу. Но он был рядом — по-настоящему рядом, не только физически. Он мог сесть на пол в студии, когда Юнги работал, и просто сидеть, смотреть в телефон, иногда напевать что-то себе под нос. И его присутствие не раздражало. Оно было… тёплым. Как одеяло, в которое можно закутаться холодной ночью. Однажды Чимин спросил: — Юнги-хён, а почему ты не ходишь на танцы? Юнги посмотрел на него. Чимин сидел на полу, обхватив колени руками, и смотрел на него снизу вверх. В его взгляде не было осуждения — только любопытство. — Не умею, — ответил Юнги. — Можно научиться, — сказал Чимин. — Не хочу, — сказал Юнги. Чимин кивнул. И больше не спрашивал. ***** Через несколько недель директор вызвал их всех. Семерых. Юнги, Намджуна, Хосока, Сокджина, Чонгука, Тэхёна и Чимина. Сказал, чтобы пришли без других стажёров. Они сидели в кабинете директора — небольшом, с окном, выходящим на серое сеульское небо. Директор говорил долго. О потенциале. О будущем. О том, что они — лучшие из тех, кто есть. Что он видит в них группу, которая может изменить индустрию. Юнги слушал вполуха, пока директор не сказал: — Но есть один вопрос. Он посмотрел на Юнги. Прямо. В упор. — Мин Юнги, ты — продюсер. Твой талант бесспорен. Но группа — это не только музыка. Это выступления. Сцена. Визуальный образ. — Он помолчал. — Ты должен танцевать. Юнги замер. — Мы обсуждали это, — сказал он. Голос был ровным, но внутри всё сжалось. — Меня освободили. — Временное освобождение, — поправил директор. — Сейчас речь идёт о формировании постоянного состава. Если ты хочешь быть частью этой группы, ты должен участвовать во всём. Включая танцы. Юнги молчал. Намджун, сидевший рядом, напрягся. Хосок заёрзал на стуле. Сокджин опустил глаза. — Или, — продолжил директор, — ты можешь перейти в отдел продюсеров. Полностью. Ты будешь писать музыку для нас и для других артистов. Но группа будет отдельно. Ты не будешь её участником. Юнги смотрел на директора. Слова падали на него, как камни. Танцевать. Или уйти в продюсеры. Танцевать. Или остаться одному. Он чувствовал на себе взгляды остальных. Намджун смотрел с тревогой. Хосок — с надеждой, смешанной с беспокойством. Сокджин — с чем-то тёплым и грустным одновременно. — Я подумаю, — сказал Юнги. Директор кивнул. — Думай быстро. Время не ждёт. ***** Они вышли из кабинета. В коридоре повисла тишина. — Ты не должен танцевать, — сказал Сокджин первым. — Если ты не хочешь. — Но если он не будет танцевать, он не будет с нами, — сказал Чонгук. Голос дрогнул. — Мы не можем его заставлять, — сказал Намджун. — Это его решение. Юнги слушал их, стоя у стены, прислонившись спиной к холодной поверхности. Внутри тревога, которая почти исчезла за последние месяцы, вернулась. Она была не такой, как раньше, до их появления в его жизни. Она была острой. Режущей. Они хотят, чтобы я остался. Но не на моих условиях. Он поднял голову. — Мне нужно подумать, — повторил он. — Одному. И ушёл. В студию. К компьютеру. К тишине. Сел, надел наушники, но не включил музыку. Сидел в полной тишине, глядя в тёмный экран. Танцевать. Или уйти. Показать всем, какой он неуклюжий, какой чужой, какое у него тело, которое он ненавидит. Или остаться в тени. Делать музыку. Но потерять их. Не группу. Не стажёров. Не коллег. Их. Намджуна, который стал ему почти другом. Хосока, который раздражал и согревал одновременно. Сокджина, который приносил еду и никогда не задавал лишних вопросов. Чонгука, который смотрел на него с восхищением. Тэхёна, который был как солнечный зайчик — непредсказуемый и яркий. Чимина, присутствие которого в Юнги вызывало тепло и спокойствие. Он не хотел их терять. Но он не хотел танцевать. Не хотел, чтобы они заметили его синяки. Не хотел, чтобы они разочаровались или ещё хуже возненавидели его, из-за его особенности. Он сидел в темноте, слушал, как капает вода за стеной, и думал. Впервые за долгое время он не знал, что делать.