6 стадий принятия, 7 знаков любви..

***** На следующий день Юнги не пришёл в компанию. Он проснулся в пять утра, как обычно. Тело само подняло его с кровати, повело в ванную, протянуло руки к крану. Холодная вода полилась на лицо. Он поднял голову и посмотрел в зеркало. Линз не было. Он вытащил их ещё вчера вечером, когда вернулся домой, и не вставил снова. Сейчас его глаза смотрели на него из зеркала — светлые, серые, с небольшим красноватым оттенком вокруг зрачков. Те самые глаза, которые он ненавидел с детства. Он стоял в футболке и старой кофте. Волосы — спутанные, чёрная краска немного смылась, и теперь от корней шёл пепельно-белый цвет, переходящий в грязно-чёрный. Брови — тоже крашеные, но краска ещё держалась. Кожа. Белая. Слишком белая. И синяки. Три синяка на левом предплечье — он задел угол стены, когда вчера в темноте шёл к кровати. Ещё один на колене. Неосторожность. Вечная неосторожность. Тело, которое не слушается, которое постоянно обо что-то ударяется, потому что зрение из-за альбенизма стало немного ухудшаться, потому что он всегда спешит, потому что он просто… неправильный. Юнги смотрел в зеркало. Смотрел долго, не отрываясь. Впервые за много месяцев он позволил себе разглядывать себя без попытки отвернуться. И презирал, не понимал как с таким телом можно выступать на сцене... Он не любил каждую чёрточку. Каждый изъян. Каждую белую прядь, которая вылезала из-под чёрной краски, напоминая о том, кем он родился. Кем он будет всегда, сколько бы ни красился, сколько бы ни прятался, с детства приученный ненавидеть себя. Ты не изменишься. Ты всегда будешь таким, слова родителей заученные наизусть.. Он уже сотню раз обдумывал их. Сотню раз прокрутил в голове все возможные сценарии своего будущего. Танцевать — значит показать всем своё тело. Свою неуклюжесть. Свою белизну, которую невозможно скрыть под толстовкой и длинными рукавами. Танцевать — значит стоять на сцене под светом софитов, которые сделают его кожу ещё более бледной, ещё более чужой. Танцевать — значит быть видимым. По-настоящему видимым. Для всех. А уйти в продюсеры — значит потерять их. Не сразу, может быть. Сначала они будут звонить, писать, спрашивать, как дела. Звать с собой куда-то. А потом у них появятся свои дела. Свои тренировки. Свои выступления. Своя жизнь, в которой для него не будет места. Он знал это. Знал, потому что уже терял людей. Потому что люди всегда уходят. А он остаётся один. Как всегда. Телефон, лежащий на столе, завибрировал. Первый раз за утро. Сообщение от Намджуна: «Ты где?» Юнги не ответил. Через десять минут — от Хосока: «Юнги-хён, ты заболел?» Молчание. Юнги смотрел на экран. Пальцы замерли над кнопками. Написать «да» или «нет»? Сказать правду или соврать? Он написал: «Плохо себя чувствую. Сегодня не приду» И выключил телефон. ***** Он не пошёл на работу. Не пошёл на доставку. Весь день просидел в своей маленькой комнате, глядя в стену. Без музыки. Без компьютера. Без ничего. Только тишина и зеркало, в которое он смотрел время от времени, будто надеялся увидеть кого-то другого. На второй день телефон разрывался от сообщений. Намджун: «Ты как?», Хосок: «Мы волнуемся», Чонгук: «Юнги-хён, поправляйтесь», Тэхён: «Я нарисовал тебе картинку! Покажу, когда вернёшься», Чимин: «Хён, ты где? Ты меня пугаешь», Сокджин: «Юнги ответь, мне нужно знать, как ты!» Юнги прочитал все. Не ответил ни на одно. Потом пришло сообщение от Намджуна, которое заставило его замереть: «Директор сказал, что ты должен дать ответ уже завтра. Что бы ты ни решил, мы всё равно будем с тобой общаться. Не исчезай» Юнги смотрел на эти слова. «Мы всё равно будем с тобой общаться». Он знал, что это неправда. Не то чтобы Намджун врал — он верил в то, что говорил. Но время всё расставляет по местам. У них будут свои дела, свои проблемы, свои успехи и поражения. Им будет не до него. Он будет где-то на периферии, а потом и вовсе исчезнет из их жизни. Как исчезал всегда. Он ведь хотел быть один? Да. Раньше хотел. Одиночество было безопасным. В одиночестве никто не смотрит, не оценивает, не сравнивает. В одиночестве можно быть невидимым. Но сейчас, читая эти сообщения, он понял, что больше не хочет быть один. И он возможно не узнавал себя ***** На третий день он пришёл в компанию. С утра он достал новую пару линз, вставил, и мир снова не увидит истинный цвет его глаз. Он надел свою обычную чёрную толстовку, надел любимый головной убор, который скрывал отросшие корни, так как на краску денег не было. И вышел из квартиры. В коридоре компании его встретил Хосок. Бросился навстречу, схватил за плечи, заглянул в лицо. — Ты живой! А мы думали… — Я в порядке, — сказал Юнги. Голос был тихим.. — Не похоже, — сказал Хосок. Но не стал давить. Только сжал плечо и отпустил. В студии его ждали все. Намджун поднял голову от блокнота, облегчённо выдохнул. Сокджин молча подошёл, чтобы проверить его состог. Чонгук и Тэхён переглянулись, не зная, что сказать. Чимин сидел на полу, обхватив колени, и смотрел на Юнги с беспокойством. — Ты в порядке? — спросил Чимин. Юнги посмотрел на него. — Нет, — сказал Юнги. Впервые за долгое время он сказал правду. — Но это неважно. Он сел за свой стол, открыл ноутбук. Не работал. Просто смотрел на экран, чувствуя их взгляды на своей спине. Через час менеджер заглянул в студию. — Мин Юнги, директор вас ждёт. Ответ нужно дать сегодня. Юнги кивнул. Встал. Не глядя на остальных, вышел в коридор. Он поднимался по лестнице на третий этаж, считал ступени. В кабинете было светло. Солнце светило прямо в окно, и Юнги на секунду зажмурился — даже сквозь линзы свет резал глаза. Директор сидел за столом, сложив руки перед собой. — Садись, Мин Юнги. Юнги сел. Прямо. Не сутулясь. — Ты готов дать ответ? — спросил директор. — Да, — сказал Юнги. Дверь за его спиной открылась. Он обернулся. В кабинет вошли они все. Намджун, Хосок, Сокджин, Чонгук, Тэхён, Чимин. Шестеро. Встали у стены, не садясь. Смотрели на него. Директор поднял бровь, но ничего не сказал. Видимо, разрешил. — Я слушаю, — сказал директор, глядя на Юнги. Юнги посмотрел на директора. Потом перевёл взгляд на них. На Намджуна, который сжимал блокнот так сильно, что побелели пальцы. На Хосока, который кусал губу. На Сокджина, чьё лицо было спокойным, но в глазах плескалась тревога. На Чонгука, который смотрел на него с надеждой, как на старшего брата. На Тэхёна, который забыл улыбаться. На Чимина — который пришёл, потому что хотел быть рядом. Он смотрел на них и думал: они пришли. Все. Не для того, чтобы давить. А чтобы поддержать, что бы я ни выбрал. Он знал, что они уйдут. Не сейчас, не завтра, но когда-нибудь. У них будет своя жизнь, в которой для него не останется места. Он знал это. Он всегда это знал. Но сейчас они были здесь. И, может быть, этого было достаточно. Юнги глубоко вздохнул, посмотрел прямо на директора и сказал: