6 стадий принятия, 7 знаков любви..

***** Подписан новый контракт. Юнги теперь официально числился в продюсерском отделе. Его имя всё ещё было в списках компании, но уже в другой графе. Ему выделили отдельную студию — маленькую, на цокольном этаже. Туда не доносились звуки танцевального зала. Там было тихо. Там было безопасно. Он работал. Много. Ещё больше, чем раньше. Треки для других стажёров, аранжировки для артистов, с которыми сотрудничала компания. Его биты становились глубже, сложнее, в них появилось что-то новое — какая-то надломленность, которую невозможно было описать словами, но можно было услышать. Он почти не видел остальных. Иногда Намджун забегал на пять минут — спросить совет по тексту, показать новую строчку. Иногда Сокджин заходил, интересовался его здоровьем, говорил, что юнги надо на свежий воздух. Иногда Хосок присылал сообщения с дурацкими стикерами и вопросами «как дела?», на которые Юнги отвечал односложно. Чонгук больше не звонил. Тэхён перестал рисовать картинки. Чимин исчез из его поля зрения почти полностью. Не потому, что хотел исчезнуть. Просто тренировки отнимали всё время. Шесть человек, которые должны были стать группой, теперь репетировали движения по двенадцать часов в день. Танцы, вокал, запись, снова танцы. У них не было времени на него. Юнги знал, что так будет. Он готовился к этому. Но когда реальность настигла, она оказалась тяжелее, чем он думал. Он сидел в своей маленькой студии, слушал, как где-то наверху гремит музыка — их музыка, его музыка, которую они репетировали, — и чувствовал, как расстояние между ним и ними растёт с каждым днём. ***** Месяцы шли. Весна сменилась летом, лето — осенью. Сеул 2012 года медленно умирал под дождями, а Юнги всё так же сидел в своей студии без окон, не видя ни солнца, ни туч. Он начал замечать, что с ним происходит что-то неладное. Пустота, которая почти исчезла, вернулась. Другая. Сухая. Бесплодная. Как пустыня, в которой ничего не растёт. Он приходил в студию, включал компьютер, смотрел на экран и не мог заставить себя написать ни одной ноты. Музыка ушла. Не исчезла совсем — она была где-то там, за стеной, в голосах и ритмах, которые доносились сверху. Но внутри него она умерла. Или заснула. Или просто отказалась приходить. Он перестал есть. Перестал выходить из студии. Иногда Сокджин оставлял контейнеры, но они так и стояли нетронутыми, пока кто-то из уборщиков не выбрасывал их. Юнги не обижался. Он просто перестал замечать. Однажды ночью, возвращаясь с доставки, он остановился посреди моста через Ханган. Внизу текла вода — чёрная, холодная, бесконечная. Фонари отражались в ней, дрожали, распадались на тысячи осколков. Он стоял и смотрел вниз. Долго. Не потому, что хотел прыгнуть. Нет. Он не хотел умирать. Он просто не знал, зачем жить. Не знал, зачем вставать по утрам. Зачем делать музыку, которую никто не слышит. Зачем быть тем, кем он есть. Ветер дул в лицо, трепал волосы. Он стоял без головного убора, поэтому были видны белые корни волос, которые он перестал красить. Ведь, кто его увидит? Ночью, на пустынном мосту, в чёрной толстовке с капюшоном? Никто. Он постоял ещё минуту, потом развернулся и пошёл домой. ***** На следующий день он не пошёл на работу. И послезавтра не пошёл. И через неделю. Он не отвечал на звонки. Не открывал дверь, когда кто-то стучался. Лежал на кровати, смотрел в потолок и думал, думал, думал, думал. Депрессия, которая всё это время была на задворках, наконец догнала его. Накрыла с головой, как холодная волна. Он не сопротивлялся. Не было сил. Через десять дней дверь его студии открылась. Он забыл запереть её. На пороге стоял Намджун. — Хён ты тут? — спросил он. Голос был ровным, но в глазах — тревога. Юнги не ответил. Лежал, смотрел в потолок. Намджун вошёл. Сел на край кровати. Посмотрел на Юнги — на его спутанные светлые волосы, которые выглядывали из под повязки, на бледную кожу. — Ты не ел, — сказал он. Не вопрос — утверждение. — Не хотелось, — прошептал Юнги. Голос сел, звучал чужеродно. Намджун молчал несколько секунд. Потом сказал: — Мы дебютируем. Через месяц. Юнги медленно повернул голову. Посмотрел на Намджуна. — Что? — Группа. Шестеро. Я, Хосок хён, Сокджин хён, Чонгук, Тэхён и Чимин. Дебют через месяц. — Намджун помолчал. — Мы назвались Bangtan Sonyeondan. Юнги смотрел на него. В груди что-то кольнуло — не боль, а что-то другое. Похожее на сожаление. Или на зависть. Или на горечь. — Поздравляю, — сказал он. Слова вышли пустыми, как и всё вокруг. Намджун покачал головой. — Не с чем поздравлять. Нам нужен ты. Юнги усмехнулся — сухо, безрадостно. — Я продюсер. Я делаю музыку для других. У меня своя дорога. — Твоя дорога ведёт в никуда, — сказал Намджун жёстко. — Посмотри на себя. Ты умираешь в этой комнате. Ты перестал есть. Перестал работать. Ты исчезаешь, Юнги. Юнги молчал. Потому что это была правда. Не вся, но большая часть. — Мы не хотим дебютировать без тебя, — сказал Намджун тише. — Все шестеро. Мы говорили об этом с директором. Он… он дал добро. Если ты передумаешь. Юнги закрыл глаза. — Не могу, — сказал он. Голос дрогнул. — Я не могу выйти на сцену. Не могу танцевать. Не могу… чтобы на меня смотрели. — Почему? — спросил Намджун. Просто. Без давления. Юнги молчал долго. Смотрел в потолок, на трещины, которые знал наизусть. — Потому что я ненавижу себя, — сказал он наконец. Тихо, почти беззвучно. Намджун замер. — Что? — Я ненавижу себя, — повторил Юнги. — Всю жизнь. С детства. То, как я выгляжу. То, кем я родился. Мою кожу. Мои глаза. Мои волосы. Всё. Он говорил, не глядя на Намджуна. Слова выходили сами, без контроля, без фильтра. Он не рассказывал про альбинизм — не называл это слово. Не говорил прямо. Но говорил достаточно, чтобы Намджун понял: это не просто неуверенность. Это что-то глубже. Темнее. — Я красил волосы с пятнадцати лет, — сказал Юнги. — Потому что не мог смотреть на свой настоящий цвет. Я носил длинные рукава даже летом, потому что не хотел, чтобы кто-то видел мою кожу. Я избегал солнечного света, потому что он делал меня ещё более заметным. Я не ходил на пляж, не ходил в бассейн, не раздевался при других. Всю жизнь я прятался. А теперь вы хотите, чтобы я вышел на сцену. Под софиты. Чтобы тысячи людей смотрели на меня. Он замолчал. В комнате повисла тишина. Намджун не перебивал. Не пытался утешить. Просто слушал. — Я не могу, — сказал Юнги. — Я боюсь. — Чего именно? — спросил Намджун. — Что они увидят? — Что они увидят то, что вижу я, — ответил Юнги. — Уродство. Ошибку. Намджун долго молчал. Потом встал с кровати, подошёл к окну, задернутому плотными шторами. Отодвинул край — внутрь проникла полоска серого света. — Ты знаешь, что я вижу, когда смотрю на тебя? — спросил он, не оборачиваясь. Юнги молчал. — Я вижу человека, который делает музыку, от которой плачут. Который работает больше, чем кто-либо из нас. Который недосыпает, недоедает, но никогда не жалуется. Который пришёл в эту компанию с пустыми карманами и за полгода стал лучшим продюсером среди стажёров. — Намджун повернулся. — Я вижу человека, который нужен нам. Не как танцор. Не как красивое лицо. А как Мин Юнги. Со всей его музыкой. Со всей его болью. Со всеми его изъянами, хотя я их не вижу. Юнги смотрел на него. В горле стоял ком. — Ты не должен танцевать идеально, — сказал Намджун. — Ты должен просто быть. Рядом с нами. Потому что без тебя это не группа. Это просто шесть человек, которые ждут седьмого. Он подошёл к кровати, сел рядом. — Я не знаю, что ты пережил. Не знаю, почему ты ненавидишь себя. Но я знаю одно: то, что ты видишь в зеркале, другие не видят. Они видят Мина Юнги. Продюсера. Рэпера. Того, кто делает крутые биты. Им плевать на цвет твоей кожи. Им плевать на твои волосы. Им важно, что ты делаешь. И кто ты есть. Юнги закрыл глаза. Слёзы потекли по щекам — тихо, беззвучно. — Я не знаю, смогу ли, — прошептал он. — Мы поможем, — сказал Намджун. — Не заставляем. Не давим. Но мы будем рядом. Что бы ты ни решил. Он встал. — Подумай. Не торопись. Но знай: мы ждём. Намджун вышел. Дверь закрылась. Юнги остался один. С потолком. С трещинами. С пустотой, которая теперь была не просто пустотой, а чем-то большим. Чем-то, что имело имя. Одиночество. Но в этом одиночестве впервые за долгое время появился маленький, едва заметный лучик. Не надежда — нет. Скорее, разрешение. Разрешение быть собой. Даже если себя он ненавидел. ***** Через три дня он пришёл в компанию. Только не в свою студию. В ту, старую, где они собирались раньше. Где стены помнили их голоса, их смех, их споры. Дверь была открыта. Он заглянул внутрь. Они были там. Все шестеро. Намджун писал что-то в блокноте, Хосок сидел на стуле, Сокджин разливал кофе по кружкам, Чонгук и Тэхён о чём-то шептались, Чимин смотрел в телефон. Юнги стоял в дверях, не решаясь войти. Хосок увидел его первым. — Юнги-хён, — сказал он тихо, будто боялся спугнуть. Все головы повернулись к нему. Юнги сделал шаг. Потом ещё один. Вошёл в комнату, где всё было по-прежнему, но уже ничего не было как раньше. — Я… — начал он и замолчал. Слова не шли. Сокджин молча протянул ему кружку с кофе. Чонгук подвинулся, освобождая место. Чимин поднял голову, посмотрел на Юнги и улыбнулся — той самой улыбкой, тёплой, которая делала его лицо похожим на солнце. Юнги взял кружку. Сел на свободный стул. — Я ещё не решил, — сказал он. — На счёт группы. — Мы подождём, — сказал Намджун. — Сколько нужно, — добавил Хосок. Они сидели в тишине. Пили кофе. Не говорили о важном. Просто были рядом. И Юнги впервые за долгое время почувствовал, что пустота внутри него начала уменьшаться. Не исчезать — нет. Но отступать, освобождая место для чего-то другого. Для них, для тех, кто стал ему ближе и любимей, чем собственная родная семья. ***** Дебют приближался, совсем скоро 13 июня 2013 года Юнги ходил на их репетиции. Стоял в углу танцевального зала, смотрел, как они двигаются, а потом пробовал сам. Хосок и Чимин — лучшие танцоры, синхронные, пластичные, живые. Намджун — немного неуклюжий, но харизматичный, заставляющий смотреть на себя. Сокджин — плавный, спокойный, как лебедь на воде. Чонгук — маленький вихрь энергии. Тэхён — непредсказуемый, иногда сбивающийся с ритма, но всегда возвращающийся. Он смотрел и думал: я никогда не смогу так. Моё тело не создано для этого. Моя кожа не создана для софитов. Мои глаза не созданы для камер. Но в нём росло что-то, что заглушало эти мысли. Разговор с Намджуном стал толчком. Не потому, что Намджун сказал что-то гениальное. А потому, что Юнги впервые за много лет сказал вслух то, что носил в себе. Не всё — он так и не произнёс слово «альбинизм». Но достаточно, чтобы стена внутри него дала трещину. Он хотел быть с ними. Не как продюсер за пультом. Не как тень, стоящая в углу. А как часть. Как один из них. Как человек, который идёт на сцену не для того, чтобы прятаться, а для того, чтобы быть увиденным. Он боялся. До дрожи в коленях. До тошноты. До бессонных ночей, когда он лежал и смотрел в потолок, перебирая в голове все возможные варианты, к которым приведет его выбор. Но страх больше не парализовал его. Он стал топливом. За неделю до дебюта Юнги вошёл в кабинет директора без стука. — Я передумал, — сказал он. Директор поднял голову от бумаг. — Я хочу в группу, — сказал Юнги. — Я буду танцевать. Я выйду на сцену. Я сделаю всё, что нужно. Директор смотрел на него долго. Потом потёр переносицу. — Ты уверен? — Нет, — честно ответил Юнги. — Но я хочу попробовать. Директор кивнул. — Контракт переделают. Придёшь завтра. Твоя ставка изменится. Юнги кивнул, развернулся и вышел. В коридоре его ждали. Все шестеро. Стояли, прижавшись к стене, и смотрели на него. — Ну? — спросил Хосок нетерпеливо. Юнги посмотрел на них. На Намджуна, который сжимал блокнот. На Хосока, который кусал губу. На Сокджина, чьи глаза были тёплыми и спокойными. На Чонгука, который смотрел на него с надеждой. На Тэхёна, который улыбался во весь рот. На Чимина, который просто стоял и ждал. — Я в деле, — сказал Юнги. Хосок закричал. Чонгук захлопал в ладоши. Тэхён подпрыгнул. Намджун выдохнул так, будто не дышал последние минуты. Сокджин улыбнулся и похлопал Юнги по плечу. А Чимин просто подошёл и встал рядом. Без лишних слов. Просто плечом к плечу. И Юнги понял, что сделал правильный выбор. Не потому, что будет легко. Не потому, что страх исчез. А потому, что они были здесь. И он хотел быть здесь вместе с ними. На сцене. Под светом. Со своей белой кожей и волосами, которые всё-таки пора подкрасить и подстричь. Он всё ещё ненавидел себя. Может быть, всегда будет ненавидеть. Но теперь ненависть не была единственным, что он чувствовал. Рядом с ними было место и для чего-то ещё. ***** Дебют состоялся через неделю. Юнги стоял за кулисами и чувствовал, как сердце колотится где-то в горле. Пальцы дрожали. Ладони вспотели. Линзы в глазах казались слишком сухими. — Боишься? — спросил Намджун, стоя рядом. — Нет, — соврал Юнги. — Я тоже, — сказал Намджун и улыбнулся. Хосок подбежал, схватил его за руку. — Мы вместе, хён. Помни. — Вместе, — повторил Чонгук тихо. Сокджин поправил ему воротник. Тэхён сделал странное лицо, чтобы рассмешить. Чимин просто кивнул — спокойно, уверенно, будто говорил: «Ты справишься». И Юнги вышел на сцену. Свет ударил в глаза. Хоть людей было не много, т.к. они ещё не были известны, но всё-таки они были. Музыка заполнила всё пространство — его музыка, его биты, его сердце, вывернутое наизнанку в каждой ноте. Он не улыбался. Не махал руками. Не делал лишних движений. Он просто стоял там, где должен был стоять. И читал рэп. Голос звучал ровно, хотя внутри всё дрожало. Он видел их — остальных, которые двигались, танцевали, жили на этой сцене. И они видели его. Не как альбиноса. Не как ошибку. Не как чужого. Как своего. И в какой-то момент, когда Хосок и Чимин оказались рядом и улыбнулся, Юнги забыл про страх. Забыл про ненависть. Забыл про всё, кроме музыки и них. И в этом забвении он впервые за долгое время почувствовал себя живым.