6 стадий принятия, 7 знаков любви..

***** Жизнь айдола началась далеко не со сцены. Она началась с переезда. Общежитие находилось в старом жилом комплексе на окраине Сеула. Здание было серым, обшарпанным, с облупившейся краской на дверях и запахом сырости в подъезде. Юнги нёс свой рюкзак, в котором лежал ноутбук, наушники и смена белья. Всё остальное не поместилось. Да и не было у него ничего остального. Квартира оказалась маленькой. Небольшая кухня, где едва помещались четверо, если встать плечом к плечу. Совмещённая ванная с туалетом — такая тесная, что дверь упиралась в унитаз. Узкий коридор, в котором можно было только проходить, но не остановиться. И одна спальня. Юнги зашёл и замер. В комнате стояло семь кроватей. Три двухэтажные — шесть мест — и одна простая, прижатая к стене у окна. Пространства между ними почти не было. Пройти можно было только боком, осторожно переставляя ноги, чтобы не задеть чей-то матрас. — Уютно, — сказал Хосок с сомнением в голосе. — Это называется «сплочение коллектива», — усмехнулся Намджун, бросая свою сумку на одну из нижних полок. — Это называется «у нас нет денег», — поправил Сокджин спокойно и начал разбирать вещи. Тэхён сразу занял верхнее место на двухъярусной кровати . Чимин выбрал соседнюю двухъярусную, положил вещи также на верхнюю часть. Хосок влез на нижнюю под Тэхёном. Намджун забрал себе верхнюю полку третьей двухъярусной. Сокджин сел на кровать под Чимином. Чонгуку отдали единственную одинарную кровать. Осталось одно место. Нижняя полка на той же двухъярусной, где спал Намджун. Юнги посмотрел на неё. Он будет на виду, но делать уже не чего. Лишние споры приведут к ненужным вопросам и проблемам. — Я буду там, — сказал он.. Кровать скрипела под ним, пружины впивались в спину через тонкий матрас. Но Юнги было всё равно. Он расстелил одеяло — тонкое, старое, выданное компанией, — положил рюкзак в ноги и сел, прислонившись спиной к холодной. Чонгук что-то тихо говорил Тэхёну, тот хихикал. Хосок спорил с Чимином, кому первому идти в душ. Сокджин раскладывал вещи аккуратно, в небольшой шкаф стоящий в углу. Намджун уже сидел с блокнотом, что-то записывал. Семь человек. Одна комната. Никакого личного пространства. Юнги обхватил колени руками и закрыл глаза. Внутри поднималась паника, но он подавил её. Привыкнет. Должен привыкнуть. ***** Первые недели были хаосом. Менеджеры требовали. Всё время. Каждую минуту. — Встали в шесть! Репетиция в семь! На съёмку к десяти! Вокал после обеда! Танцы до восьми! Запись в студии до полуночи! Расписание висело на холодильнике, исписанное мелким почерком. Под ним — приписка красной ручкой: «Опоздания — штраф». Они вставали затемно. Пока город спал, семь человек в тесной квартире боролись за место в ванной. Чистить зубы можно было только по очереди, и Юнги всегда шёл первым. Не потому, что был не вежливым. Просто ему нужно было время. Чтобы надеть линзы. Чтобы проверить, ничего ли не видно. Волосы росли быстро. Он заметил это ещё в детстве — его светлые, почти белые волосы отлично поддавались краске, но требовали постоянного обновления. Каждые три-четыре дня нужно было закрашивать корни. Иначе на сцене, под ярким светом, становилось видно, что он не черноволосый. А он не мог этого допустить. Он красил волосы поздно ночью, когда все уже спали. Сидел в ванной при тусклом свете, наносил краску на отросшие корни, ждал положенное время, смывал холодной водой. Пахло химией, от которой першило в горле. Краска въедалась в пальцы, и он потом несколько дней ходил с тёмными пятнами на подушечках. Иногда, когда он выходил из ванной, кто-то просыпался. Хосок переворачивался на своей кровати, бормотал что-то неразборчивое и снова засыпал. Чимин однажды открыл глаза, посмотрел на Юнги мутным взглядом и прошептал: — Хён, ты чего не спишь? — Работаю, — отвечал Юнги. Чимин кивал и закрывал глаза. Он не видел. Или делал вид, что не видит. Юнги не знал, что хуже. ***** Диеты были отдельным испытанием. Компания требовала, чтобы они выглядели определённым образом. Худыми. Подтянутыми. Идеальными. — Ты поправился, — сказал менеджер Чимину, глядя на весы. — На пятьсот граммов. С завтрашнего дня ужин отменяется. Чимин кивнул, не поднимая глаз. Юнги смотрел на это и молчал. Он сам почти не ел — не из-за диеты, а потому что не мог. В горле стоял ком каждый раз, когда он пытался проглотить что-то большее, чем несколько ложек риса. Но менеджер смотрел и на него. — Мин Юнги, вы слишком худой. Ешьте больше. — Понял, — отвечал он и продолжал есть столько же. Они питались по расписанию. Завтрак — в семь, до репетиции. Обед — в час, между съёмками и вокалом. Ужин — в восемь, если повезёт. Часто вместо ужина были энергетические батончики, съеденные на ходу в такси по дороге на запись. На кухне в общежитии было пусто. Холодильник — два пакета кимчи, яйца, рис. Полки — рамён, пару пачек печенья. Никто не жаловался. Жаловаться было некогда. ***** Съёмки видео для продвижения отнимали всё время. Они снимали в павильонах без окон, под яркими лампами, от которых у Юнги начинали слезиться глаза. Гримёры наносили тонны косметики на его лицо, скрывая синяки под глазами и бледность кожи. Он сидел смирно, не дышал, пока кисточки порхали по его лицу. — У вас хорошая кожа, — сказала однажды гримёрша. — Такая светлая, ровная. Редко встречается. Юнги ничего не ответил. Светлая. Да. Слишком светлая. Он видел в зеркале своё отражение — затонированное, загримированное, почти нормальное. Почти как у всех. Но это была маска. И маска эта держалась только до тех пор, пока он не смывал косметику. После съёмок они возвращались в общежитие, падали на кровати и засыпали прямо в одежде. Сон длился три, иногда четыре часа. Потом снова подъём, снова репетиции, снова съёмки, снова бесконечный круг. Юнги ложился позже всех. Всегда позже. Потому что нужно было снять линзы. А снимать их при других он не мог. Если кто-то увидит его настоящие глаза — светлые, серые, с красноватым оттенком вокруг зрачков, — вопросы будут неизбежны. А вопросы вели к ответам. А ответы вели к правде. А правду он не был готов рассказать. Поэтому он ждал. Слушал, как дыхание семи человек в одной комнате постепенно выравнивается, становится глубже. Сначала засыпали младшие — Чонгук и Тэхён, их дыхание было лёгким, почти детским. Потом Чимин — он иногда всхлипывал во сне, и Юнги не знал, от усталости или от чего-то другого. Потом Хосок — тот спал беспокойно, ворочался, иногда говорил во сне. Потом Намджун — тихо, почти незаметно, только редкие глубокие вдохи. Потом Сокджин — старший, который, казалось, спал с открытыми глазами, готовый проснуться в любую секунду. И только когда тишина становилась полной, Юнги спускался со своей кровати. Бесшумно, как тень. Шёл в ванную, закрывал дверь, включал тусклый свет. Смотрел в зеркало. Без линз его глаза были чужими. Светлыми. Пустыми. Он смотрел в них и не узнавал себя. Или узнавал — того, кого прятал ото всех. Того, кого ненавидел. Он доставал контейнер, клал линзы в раствор, закрывал крышку. Умывался. Смотрел ещё раз. Потом возвращался в комнату. Спал он тоже в одежде. Кофта с длинными рукавами — всегда, даже в жару. Штаны — тоже длинные, чтобы не было видно ног. Потому что на его коже, белой, почти прозрачной, постоянно появлялись синяки. От тренировок. От танцев, которые он так ненавидел и так упорно учил. От падений, когда его тело, ещё не привыкшее к резким движениям, не слушалось. От столкновений с другими танцорами, когда они отрабатывали синхрон. Синяки были везде. На руках, на ногах, на боках. Они были разных цветов — фиолетовые, жёлтые, зелёные. Одни проходили, на их месте появлялись новые. Юнги прятал их под тканью. Никто не видел. Никто не спрашивал. Он забирался на свою нижнюю кровать, натягивал одеяло до подбородка, закрывал глаза. В ушах всё ещё звучала музыка — их треки, которые они репетировали сегодня сотни раз. Он не мечтал. Не думал о завтрашнем дне. Просто лежал и ждал, пока усталость возьмёт своё и отключит сознание. Иногда, перед тем как уснуть, он слышал, как кто-то из младших бормочет во сне. Или как Сокджин тихо встаёт попить воды. Или как Намджун переворачивает страницу блокнота — он иногда писал даже ночью. Юнги слушал эти звуки и чувствовал, что не один. Даже здесь, на своей нижней кровати, в темноте, в тишине, он был частью чего-то. Частью их. Это не делало его счастливым. Но делало его менее одиноким. И, может быть, этого было достаточно, чтобы продолжать.