6 стадий принятия, 7 знаков любви..

***** Декабрь 2013 года. В общежитии было темно и тихо. Семь человек спали в одной комнате — кто-то ровно, кто-то тревожно, кто-то с открытым ртом, уткнувшись в подушку. Дыхание наполняло пространство, смешиваясь с запахом старого дерева, дешёвого стирального порошка и усталости. Юнги не спал. Он стоял в ванной при тусклом свете лампы над зеркалом. Краска въедалась в кожу головы, пахла химией, от которой першило в горле. Волосы — короткие, он подстриг их вчера, потому что длинные надоели, потому что с ними было больше возни, потому что всё равно никто не смотрит. Теперь отросшие корни были видны особенно отчётливо — светлая, почти белая полоса у самой кожи, резко переходящая в чёрный. Он красил их уже в третий раз за этот месяц. Корни отрастали слишком быстро. Линз не было. Они лежали в контейнере на полке — мутные, безжизненные кусочки, которые делали его глаза почти нормальными. Сейчас, без них, он смотрел в зеркало чужими глазами. Серыми. Холодными. Бесцветными, как зимнее небо над Сеулом. С красноватым оттенком вокруг зрачков, который становился ярче, когда он уставал. А он уставал всегда. Сейчас — особенно. Четыре утра. Он должен был спать. Все должны были спать. Из-за графика, веки слипались, но Юнги упорно продолжал. Он наносил краску на отросшие корни, механически, как робот. Пальцы двигались сами. Голова была пустой. Или нет — не пустой. Забитой. Забитой музыкой, которая не выходила, текстами, которые не складывались, движениями, которые он никак не мог запомнить. Он ненавидел танцы. Всё ещё ненавидел. Но танцевал. Потому что надо. Потому что иначе — выход. А выхода не было. Он уже сделал выбор. Обратной дороги нет. Краска капала на раковину, оставляя чёрные разводы. Юнги смотрел на них, потом снова в зеркало. На свою бледную кожу. На синяки под глазами — не от травм, от недосыпа. На тонкую шею, на ключицы, выступающие слишком отчётливо. Он похудел. Опять. Диеты, тренировки, бесконечные съёмки. Тело не успевало восстанавливаться. Синяки на руках — от падений в танцевальном зале — всё ещё не прошли, а новые уже появлялись. Он поднял руку, коснулся щеки. Холодная. Бледная. Чужая. Кто я? Он не знал ответа. ***** Дверь открылась. Юнги не услышал шагов. Услышал только скрип — старые петли, которые давно просили смазки. Резко обернулся, с осознанием, что из-за усталости не закрыл дверь на замок. На пороге стоял Намджун. Сонный, растрёпанный, в старой футболке и спортивных штанах. Волосы торчали в разные стороны. Глаза щурились от света. Он, видимо, шёл по нужде — спросонья, не соображая, не ожидая никого застать в ванной в четыре утра. А потом он увидел. Увидел Юнги без линз. Увидел его глаза — серые, чужие, почти прозрачные в тусклом свете. Увидел краску на волосах, в некоторых местах Юнги не успел покрасить, а потому ещё и былые корни. Увидел его лицо — испуганное, застывшее, чужое. Глаза Юнги расширились. Внутри что-то оборвалось. Не сердце — что-то другое. Тонкая нить, которая держала его на плаву все эти месяцы. Лопнула. И вместе с ней хлынули воспоминания. Голоса из детства, которые он пытался забыть, но они всегда жили где-то глубоко, в самой тёмной части сознания. «Что за существо я родила?» Мать. Её голос — усталый, брезгливый. Она думала, что он не слышит. Он всегда слышал. «Не выходи на солнце. Сиди дома. Не позорь нас» Отец. Его тяжёлый взгляд, когда они выходили куда-то вместе. Как он отводил глаза, когда кто-то спрашивал про сына. «С такими данными — только в цирке выступать» Дядя. За праздничным столом, когда все смеялись. Юнги тогда было десять. Он запомнил каждое слово. «Кто на тебя посмотрит?» Он попятился назад. Шаг. Ещё шаг. Спиной упёрся в стену, между ванной и туалетом. Холодная плитка обожгла сквозь тонкую футболку. Краска капала с волос на лицо, на шею, оставляла след на стене. — Не смотри, — прошептал он. Голос сел, звучал чужим. — Не смотри на меня. Намджун стоял в дверях. В шоке. Не мог пошевелиться. Не мог отвести взгляд. Он видел Юнги каждый день. Тысячи часов рядом. Но никогда — таким. Без маски. Без линз. Без краски, скрывающей то, что под ней. — Юнги… — начал он. — Уйди, — сказал Юнги. Громче. Голос дрожал. — Уйди, пожалуйста. Только Намджун не собирался уходить. Он сделал шаг вперёд. Потом ещё один. Юнги сжался, будто ожидал удара. В голове крутились обрывки фраз — «чудовище», «урод», «ты ненормальный». Голоса родителей смешивались с голосами одноклассников, с шёпотом соседей, с тихим смехом, который он слышал за своей спиной всю жизнь. — Всё хорошо, — сказал Намджун тихо. — Всё хорошо. Юнги покачал головой. Паника поднималась изнутри, захлёстывала, не давала дышать. Он чувствовал, как комната сжимается, как стены движутся на него, как воздух становится густым и вязким. — Не подходи, — прошептал он. — Не смотри. «Кто на тебя посмотрит?» Он начал сползать по стене. Ноги подкосились. Он сел на холодный кафельный пол, потом сполз ещё ниже, прижался спиной к стене, обхватил голову руками, размазывая краску. Весь сжался в комок, будто пытался стать меньше, незаметнее, невидимым. Краска капала на пол. Чёрные пятна расплывались на белой плитке. Намджун опустился перед ним на корточки. — Юнги, — сказал он. — Посмотри на меня. Юнги не мог. Смотрел в пол, руки — бледные, дрожащие, с чёрными разводами краски на пальцах, сильнее сжали волосы. — Посмотри на меня, — повторил Намджун. Юнги поднял глаза. Серые, красноватые, полные ужаса. Он ждал отвращения. Ждал, что Намджун отшатнётся. Скажет что-то из тех слов, которые он слышал всю жизнь. Или ничего не скажет — просто уйдёт, и это будет хуже. Но Намджун не отшатнулся. Он смотрел на него — спокойно, внимательно. В его глазах не было ни отвращения, ни жалости. Только что-то тёплое, что Юнги не умел называть. — Всё хорошо, — сказал Намджун в третий раз. — Ты просто испугался. Всё хорошо. Юнги покачал головой. Дышал прерывисто, грудь ходила ходуном. — Не хорошо, — выдохнул он. — Ничего не хорошо. Намджун не знал, что делать. Видеть Юнги таким — разбитым, испуганным, сжавшимся в комок на холодном полу — было невыносимо. Слова не работали. Обычные утешения не работали. Юнги не слышал его. Или слышал, но не мог принять. Тогда Намджун сделал единственное, что пришло ему в голову. Он взял лицо Юнги в руки. Ладони — тёплые, шершавые от вечных записей в блокноте — легли на бледные щёки. Пальцы коснулись висков, волос, ещё влажных от краски. Юнги замер. Дыхание перехватило. Намджун наклонился и поцеловал его. Просто. Легко. Губы коснулись губ — сухих, холодных, дрожащих. Это было не романтично. Это было отчаянно. Это был единственный способ вытащить Юнги из паники, в которую он проваливался. Юнги не отстранился. Сначала он не понял. Мозг отключился. Осталось только ощущение — тепло на губах, чужое дыхание, руки, сжимающие его лицо. Потом до него дошло. Намджун целует его. И паника, которая сжимала грудь, начала отпускать. Не сразу. Не полностью. Но страх отступил, уступая место чему-то другому. Чему-то тёплому. Чему-то, что Юнги не чувствовал годами. Он ответил. Не думая. Не анализируя. Просто подался вперёд, прижался губами к губам Намджуна, вцепился пальцами в его футболку, притянул ближе. Краска на волосах пачкала всё вокруг — лицо Намджуна, его руки, его светлую футболку. Юнги было всё равно. Он толкнул Намджуна. Тот не ожидал — потерял равновесие, упал на спину, ударился локтями о холодный кафель. Юнги навис над ним сверху, прижимая его плечи к полу. Краска капала с его волос на лицо Намджуна — чёрные капли на скулы, на губы, на шею. Намджун не отводил взгляд. Он смотрел на Юнги — на его бледное лицо, на мокрые от краски волосы, на серые глаза, которые никогда раньше не видел. И не боялся. Юнги замер. Дышал тяжело. Сердце колотилось где-то в горле. — Не смотри, — прошептал он снова, но сейчас это было не требованием. Просьбой. — Буду смотреть — ответил Намджун тихо. Юнги смотрел на него сверху вниз. Без линз. Своими настоящими глазами — светлыми, красноватыми, бешеными. — Ты видел, — сказал он. Голос был низким, хриплым, почти злым. — Ты видел. — Да, — сказал Намджун. Не отвёл взгляд. — Видел. — И что теперь? — спросил Юнги. Он всё ещё держал его за плечи. Весь дрожал — от напряжения, от страха, от чего-то ещё, чему он не знал названия. Намджун поднял руку, коснулся его щеки. Медленно. Осторожно. — Теперь я знаю, — сказал он. — И ничего не изменилось. Юнги смотрел на него. В груди что-то разрывалось — не от боли, от переизбытка. Слишком много всего сразу. Слишком много лет одиночества, страха, ненависти. И теперь это — тёплые ладони на лице, спокойные глаза, губы, которые только что целовали его. Он не умел на это отвечать. Не знал, что сказать. Поэтому он просто наклонился и поцеловал Намджуна снова. Глубже. Требовательнее. Вкладывая в этот поцелуй всё, что не мог сказать словами. Спасибо. Прости. Не уходи. Останься. Намджун ответил. Обнял его за шею, притянул ближе. Они лежали на холодном кафельном полу в тесной ванной, пахнущей краской и хлоркой, в четыре часа утра, когда весь мир спал. И Юнги впервые чувствовал себя не одиноким. Не счастливым. Не избавленным от всего, что его мучило. Но — увиденным. Настоящим. Тем, кого можно любить таким, какой он есть. Он оторвался от губ Намджуна, посмотрел на него. Волосы Намджуна были перепачканы краской, на щеке — чёрное пятно, на футболке — разводы. — Ты весь в краске, — сказал Юнги. — Знаю, — ответил Намджун и улыбнулся. — Ничего. Юнги сел, прислонившись спиной к стене. Намджун сел рядом. Они сидели на полу ванной, грязные, уставшие, в четыре утра, и молчали. — Ты долго это скрывал? — спросил Намджун наконец. — Всю жизнь, — сказал Юнги. — Почему? Юнги посмотрел на свои руки. Чёрные пальцы, белые запястья, синие вены. — Потому что я думал, что если кто-то узнает, он перестанет смотреть на меня как на человека, — сказал он тихо. Намджун взял его руку, переплёл пальцы. — Я смотрю на тебя как на человека, — сказал он. — И ничего не изменилось. Юнги сжал его руку в ответ. Сильно. Почти до боли. — Спасибо, — прошептал он. Они сидели так несколько минут. Потом Юнги встал, подошёл к раковине, посмотрел в зеркало. Но впервые за долгое время он не отвернулся. — Поможешь смыть? — спросил он. Намджун встал, подошёл к нему. Взял душ, включил тёплую воду. — Наклонись, — сказал он. Юнги наклонился над раковиной. Намджун начал смывать краску — осторожно, аккуратно, пальцами массируя кожу головы. Вода стекала в раковину чёрными ручьями. — Твои настоящие волосы… — сказал Намджун. Юнги замер. — Они красивые, — закончил Намджун. Юнги закрыл глаза. Слёзы смешались с водой. Он не знал, что будет завтра. Не знал, как они будут смотреть друг на друга после этой ночи. Не знал, сможет ли он выйти на сцену и притворяться, что ничего не случилось. Но сейчас, в четыре утра, в тесной ванной, пахнущей краской и хлоркой, он чувствовал, что держит в руках что-то хрупкое и важное. И не хотел это ронять.