6 стадий принятия, 7 знаков любви..

***** Хосок начал собирать вещи в субботу утром, не смотря на то что он обещал Сокджину подождать. Терпение было не резиновое Он делал это тихо — вытащил старый рюкзак из-под кровати, сложил несколько футболок, джинсы, зарядку для телефона. В спальне кроме него и Чонгука никого не было. Хосок даже не удивился. Уже привык. Хотя, он помнил, что Чимин и Тэхён засыпали на своих кроватях. Чонгук тем временем уже лежал с открытыи глазами. Спать не получалось уже несколько ночей. Слишком тяжело было в комнате. Слишком тихо. Раньше здесь всегда было шумно — Хосок что-то рассказывал, Тэхён смеялся, Чимин спорил с Намджуном. Теперь — тишина. Только дыхание и редкие шаги. Он услышал шорох. Приподнял голову, выглянул через край кровати. Хосок сидел на полу, складывал вещи в рюкзак. Чонгук замер. Сердце пропустило удар. Он смотрел, как Хосок аккуратно застегивает молнию, как поднимается, как оглядывает комнату — будто прощается. — Хён? — голос Чонгука прозвучал тихо, почти шёпотом. Хосок вздрогнул. Обернулся. На его лице мелькнула тень — страха или стыда — Чонгук-а… ты чего не спишь? Чонгук спустился с кровати. Босиком, в старой футболке, подошёл к Хосоку. Посмотрел на рюкзак. — Ты куда? Хосок молчал. Опустил глаза. — Хён? — голос Чонгука дрогнул. — Я… — Хосок сжал лямку рюкзака так, что побелели костяшки. — Я не могу больше, Чонгук-а. Прости. — Что значит «не могу»? — Чонгук шагнул ближе. В его глазах стояли слёзы. — Ты бросаешь нас? Бросаешь меня? — Я не бросаю, — сказал Хосок. Голос сел. — Я просто… я не могу здесь оставаться. Эта атмосфера… она меня убивает. Я пришёл танцевать. Делать музыку. Быть счастливым. А здесь… здесь я чувствую только боль. — А я? — спросил Чонгук. Тихо. Очень тихо. — Что я буду без тебя? Хосок поднял глаза. Посмотрел на Чонгука — на его лицо, на котором застыла такая боль, что у него самого сжалось сердце. — Чонгук-а… — Ты единственный, кто со мной разговаривает, — сказал Чонгук. Голос ломался. — Юнги-хён меня не замечает. Намджун-хён постоянно занят. У меня только ты и Сокджин-хён. Только у Сокджин-хёна нет на меня времени. Совсем. Я понимаю, у него проблемы поважнее. Но… — он всхлипнул, вытер глаза рукавом. — Но ты у меня есть. Ты всегда был. Ты единственный, кто спрашивает, как у меня дела. Кто замечает, что я не ел. Кто зовёт меня с собой, когда идёт в магазин. Если ты уйдёшь… я останусь совсем один. Хосок смотрел на него. — Чонгук-а, ты не один… — Буду, — сказал Чонгук. — Вы все заняты друг другом. Я никому не нужен, хён. Кроме тебя. Он замолчал. Стоял посреди комнаты, маленький, худой, с мокрым лицом, и смотрел на Хосока. Хосок сжал его в объятиях так сильно, что тот охнул. — Прости, — прошептал Хосок в его макушку. — Прости меня. Я не подумал о тебе. Я думал только о себе. — Не уходи, — сказал Чонгук в его плечо. — Пожалуйста. Хосок держал его. Чувствовал, как дрожит младший, как его пальцы вцепились в его футболку, будто он боялся, что Хосок исчезнет, если он разожмёт руки. — Не уйду, — сказал Хосок. — Обещаю. Не уйду. Они стояли так долго. Рюкзак с вещами так и остался лежать на полу, раскрытый, никому не нужный. ***** Сокджин решил действовать радикально. Он видел, что мягкость не работает. Разговоры по душам не работают. Время не работает. Нужно было что-то другое. Что-то, что нельзя будет игнорировать. В воскресенье вечером он задержался в компании после репетиции. Все разошлись — кто в общежитие, кто по своим делам. Сокджин знал, что Юнги остался в студии. Знал, что Намджун тоже где-то здесь — он всегда был здесь, когда ему некуда было идти. Он нашел Намджуна на диванчике в коридоре, тот что-то записывал в блокноте. — Вставай, — сказал Сокджин. Намджун поднял голову. Под глазами — тени, лицо бледное, осунувшееся. — Что? — Вставай, — повторил Сокджин. — Мы идём к Юнги. Намджун побледнел ещё сильнее. — Хён, нет… — Да, — сказал Сокджин. Голос был твёрдым, не терпящим возражений. — Хватит. Я больше не могу смотреть, как вы уничтожаете друг друга и всех вокруг. Достали уже. Он двинулся по коридору. Намджун не двинулся с места. Сокджин вернулся, взял его за руку, поднял с места. — Я сказал — пошли. Студия Юнги находилась в конце коридора. Сокджин постучал. Не дожидаясь ответа, вошёл, к счастью дверь была не заперта. Юнги сидел за компьютером, в наушниках, с красными глазами — не от плача, от недосыпа. Перед ним на столе стояла кружка с давно остывшим кофе. Увидев Намджуна и Сокджина, он замер с непониманием. — Что за… — начал он. Сокджин закрыл дверь. Остался стоять у неё, прислонившись спиной. — Никто не выйдет отсюда, пока вы не поговорите, — сказал он. Юнги снял наушники и встал. Посмотрел на Сокджина, потом на Намджуна. В его глазах мелькнул страх — тот самый, который Намджун видел несколько недель назад. Только теперь он был острее. — Я знаю про твою болезнь, — сказал Сокджин, глядя прямо на Юнги. — И про поцелуи. Юнги побелел. Губы задрожали. Он попятился назад, упёрся спиной в стену. Закрыл руками голову. — Не надо, — прошептал он. — Пожалуйста, не надо… Паника накрывала его, как холодная волна. Сокджин видел, как Юнги сползает по стене, как его глаза расширяются, как он перестаёт дышать. — Юнги, — сказал Сокджин твёрдо. — Посмотри на меня. Юнги не мог. Он смотрел в пол. Руки дрожали. — Посмотри на меня, — повторил Сокджин, он не собирался быть мягким— Я не считаю тебя уродом. Юнги замер. Слова повисли в воздухе. Простые. Громкие. Глаза расширились. — Ты слышишь меня? — Сокджин не двигался с места, не приближался, не делал резких движений. Голос был ровным, но в нём слышалась сталь. — Я не считаю тебя уродом. Никто из нас не считает. Никто из тех, кто тебя знает по-настоящему, никогда не считал. Юнги поднял глаза. В голове не укладывались слова старшего. — Врёшь, — прошептал он. Губы дрожали. — Ты врешь мне! Из-за жалости, да?! — Я никогда не вру, — сказал Сокджин. — Ты должен это знать. Он перевёл взгляд на Намджуна — тот стоял у стены, вжавшись в неё плечами, сжав кулаки, бледный, с дрожащими губами. Потом снова на Юнги. — Из-за вас группа рушится, — сказал Сокджин. Голос стал тише, но от этого не мягче. — Вы двое идиотов. Потому что вы не можете поговорить как нормальные люди. Он замолчал на секунду. Собрался с мыслями. — Хосок хочет уйти. Чонгук, еле держится, потому что все забыли про него. Потому что вы заняты своей драмой и не видите ничего вокруг. Тишина. Тяжёлая, давящая. — Если вы не помиритесь, группе конец, — сказал Сокджин. — Я не шучу. Менеджеры уже спрашивали, что происходит. Ещё немного — и они доложат выше. Вы этого хотите? Хотите чтобы нас расформировали, оставив с долгами на всю жизнь? Да? Я спрашиваю! Намджун покачал головой. Медленно, будто через силу. Юнги молчал. Смотрел в пол. — Тогда говорите, — сказал Сокджин. Он прислонился спиной к двери, сложил руки на груди. — Я буду здесь, пока вы не решите свои проблемы. Он обещал себе, что больше не позволит им сбежать. Не позволит спрятаться за молчанием и пустыми коридорами. Слишком много было поставлено на кону. Не для того они столько работали, чтобы эти два придурка испортили все за 2 месяца. В студии повисла тишина. Намджун стоял у стены. Юнги сидел на полу, прислонившись к другой стене. Казалось, никто не сделает первого шага. Сокджин не вмешивался. Он просто ждал. — Юнги, — голос Намджуна сорвался, как только он открыл рот. Он не узнавал себя. — Ты… ты даже не смотришь на меня. Каждый день, ты проходил мимо, как будто меня не существует. Я не выдержу больше. Мне так больно от этого.. Он говорил, и голос ломался на каждом слове. — Я не специально, — Юнги сжался ещё сильнее, спрятал лицо в коленях. — Я просто… если я посмотрю, я не смогу остановиться. Я увижу тебя и захочу подойти. А если я подойду, то… — он замолчал, не договорив. — То что? — Намджун сделал шаг вперёд. Осторожно, как к раненому зверю. — То что будет? Что такого страшного случится, если ты ко мне подойдёшь? — Я не знаю, — Юнги поднял голову— Я ничего не знаю. Я привык быть один. Привык, что никто не смотрит. А ты смотришь. Ты всегда смотришь. И я… я начинаю думать, что, может быть, я не такой уж плохой. А потом я прихожу в ванную, снимаю линзы и вижу себя настоящего. И понимаю, что ты ошибся. Что ты просто не разглядел. Потому что невозможно любить на того как я! Ты просто не понимаешь, как сильно ошибаешься во мне. — Не разглядел? — Намджун шагнул ещё ближе. — Я видел тебя без линз. Видел твои настоящие волосы. Видел тебя в краске, на холодном полу, когда ты думал, что я возненавижу тебя. И знаешь что? Юнги молчал. — Я ничего не хочу менять, — сказал Намджун. — Я не хочу, чтобы ты снова надевал линзы, когда мы дома. Не хочу, чтобы ты красил волосы каждую неделю, если тебе это тяжело. Я хочу видеть тебя. Настоящего. Потому что тот, кого ты прячешь, — он… — голос снова сорвался, и Намджун замолчал, пытаясь справиться с собой. — Он не урод. Он просто человек, который слишком долго был один. Юнги смотрел на него. Слёзы текли по его щекам, и он даже не пытался их вытирать. — Ты не понимаешь, — прошептал он. — Ты не знаешь, каково это — просыпаться каждое утро и ненавидеть своё отражение. Слышать, как мать говорит, что лучше бы ты не родился. Смотреть в зеркало и видеть чужого. — Да не знаю, с этим я не сталкивался, — сказал Намджун. — Но я знаю, что все кто говорил, что ты ненормальный или ещё как-нибудь, они просто недоумки, застрявшие на уровне развития обезьяны. Правда Юнги ты очень красивый, я уверен, что любой из нашей группы кто увидет тебя так, как видел я, поймут это. Да, ты не такой как обычные люди, но в этом твоя изуминка, твоё отличие и уникальность. — Ты ошибаешься, — покачал головой Юнги. — Нет, — возразил Намджун. Он опустился на пол напротив Юнги. Не касался. Просто сел и смотрел на него в упор. — Я не знаю, что я к тебе чувствую, — сказал он. — Может быть, это любовь. Может быть, что-то другое. Я не разбираюсь в таких вещах. Но я знаю одно: я не могу без тебя. Эти недели были самыми долгими в моей жизни. Я не спал. Не мог работать. Я сидел и смотрел в стену Юнги вздрогнул. — Ты не врешь? — Я никогда тебе не врал, — сказал Намджун. — И не начну. — Даже если я скажу тебе, что боюсь? — голос Юнги был совсем тихим, почти беззвучным. — Что я боюсь поверить тебе, потому что если ты уйдёшь, я не переживу это снова? — Я не уйду, — сказал Намджун. — Я не знаю, как это доказать. Я не знаю, как сказать, чтобы ты поверил. Но я не уйду. Юнги закрыл глаза. Слёзы текли по его щекам, и он дрожал — всем телом, мелко, как в лихорадке. — Ты не представляешь, как я хочу тебе верить, — прошептал он. — Тогда поверь, — сказал Намджун. — Просто попробуй. Один раз. Юнги открыл глаза. Посмотрел на него. — А если не получится? — Получится, — сказал Намджун. — Я буду рядом. Сколько понадобится. Он протянул руку. Ладонью вверх, пальцы чуть дрожали. Юнги смотрел на эту руку. Долго. Казалось, целую вечность. Потом положил свою. Пальцы переплелись. Сокджин стоял у двери, смотрел на них. В груди что-то разжалось — не до конца, но хотя бы чуть-чуть. Он не улыбался. Было рано для улыбок. Но внутри стало легче. Они сидели на полу, держась за руки и тишина между ними наконец начала наполняться чем-то другим. Не болью. Не страхом. А чем-то, что можно было назвать началом. И в этот момент зазвонил телефон. Сначала никто не обратил внимания. Потом вибрация стала громче — телефон, лежащий на столе не умолкал. — Возьмите уже, — сказал Намджун тихо. Сокджин подошёл и взял телефон. На экране — Хосок. Он принял вызов. — Хён, — сказал Хосок. Голос был напряжённым. Не плаксивым — напряжённым. Таким, каким он бывает, когда человек пытается сохранять спокойствие, но внутри уже всё кипит. — Что случилось? —Сердце пропустило удар. Хосок выдохнул — резко, прерывисто. — Тэхён и Чимин дерутся. В гостиной. Я не могу их разнять. Они щас тут всё разнесут. Юнги вскочил. Намджун поднялся следом, не отпуская его руки. — Мы едем, — сказал Сокджин. Они выбежали из студии втроём, не оглядываясь. В коридорах компании было темно и тихо. Часы показывали начало одиннадцатого.