6 стадий принятия, 7 знаков любви..

***** Прошло три дня. Юнги старался. Правда старался. Он сидел с ними за одним столом, пил чай, иногда даже отвечал на вопросы — односложно, тихо, но отвечал. Чимин больше не избегал его. Тэхён тоже. Они здоровались. Они смотрели в глаза. Но всё равно было не так, как раньше. Слишком много всего случилось. Слишком много тайн выплыло наружу. Юнги чувствовал себя некомфортно. Не потому, что они знали про его кожу и волосы. А потому, что они знали про него самого. Про то, как он боится. Как ненавидит себя. Как не умеет быть рядом с людьми. Это было страшно. На третий день, вечером, Юнги сидел в спальне один. Все были в гостиной — смотрели какой-то фильм, он слышал приглушённые голоса и редкий смех. Он не пошёл. Сказал, что устал, и ушёл раньше. Сидел на нижней кровати, обхватив колени руками. В линзах. В толстовке с длинными рукавами. В штанах, которые скрывали ноги. Всё как обычно. Даже сейчас. Даже после того, как все узнали. Он всё равно прятался. Привычка. Или страх. Или и то, и другое вместе. Дверь скрипнула. Юнги поднял голову. На пороге стоял Чонгук. Один. Смотрел на Юнги — не отводя глаз, но будто боясь сделать шаг. — Хён, — сказал он. — Можно? Юнги кивнул. Не сказал «да». Просто кивнул. Чонгук зашёл. Сел на край кровати. Не близко — на расстоянии вытянутой руки. Посмотрел на свои руки, сжатые в кулаки. — Ты не пошёл смотреть фильм с нами, — сказал он. — Устал, — ответил Юнги. — Врёшь, — сказал Чонгук. Юнги посмотрел на него. — Ты всегда врёшь, когда устал, — сказал Чонгук. — Я заметил. Ты говоришь «устал», когда не хочешь говорить, почему тебе плохо. Я не понимал раньше. Думал, ты правда устаёшь. А теперь… теперь я знаю. Юнги молчал. Чонгук подвинулся ближе. Протянул руки — медленно, будто боялся спугнуть. И обнял его. Просто. Крепко. По-детски — уткнулся носом в плечо, замер. — Хён, — сказал он в толстовку. — Ты мне нужен. Ты всем нам нужен. Не уходи от нас. Даже в свою комнату. Даже когда тебе кажется, что тебе будет лучше одному. Юнги не двигался. Чувствовал тепло чужого тела, слышал его дыхание, чувствовал, как руки Чонгука сжимают ткань его толстовки. И почувствовал боль. Не в груди — в теле. Там, где руки Чонгука давили на его плечи. На синяки, которые он получил на последней репетиции. Он вздохнул. Невольно. Резко. Дыхание перехватило. Чонгук отстранился. Посмотрел на него. — Хён? Ты чего? — Ничего, — сказал Юнги. — Ты вздохнул. Тебе больно? — Просто устал. — Не ври, — сказал Чонгук. Твёрже, чем раньше. — Хён. Не ври мне. Пожалуйста. Я хочу знать. Юнги смотрел на него. На этого мальчика, который всё ещё был младше всех, который всё ещё смотрел на него снизу вверх, но в глазах которого уже не было детской наивности. Только упрямство. И что-то ещё. Тёплое. Беспокойное. Чонгук резко стянул рукав толстовки. Сначала до него не дошло. Но потом увидел. Глаза младшего расширились. Синяки. Не один — много. Фиолетовые разводы на бледной коже, жёлтые пятна по краям — старые, почти прошедшие. Следы от падений. От столкновений. От танцев, которые Юнги так ненавидел, но которые теперь были частью его жизни. — Хён… — прошептал Чонгук. — Это от тренировок, — сказал Юнги. Голос был ровным, но внутри всё дрожало. — Я часто падаю. Ударяюсь. Кожа у меня… бледная. Синяки видны сильнее, чем у других. И держатся дольше. Он замолчал. Потом добавил, почти шёпотом: — Я их ненавижу. Каждый раз, когда смотрю в зеркало, вижу их. И думаю: вот он я. Весь в синяках. Неуклюжий. Неправильный. Чонгук слушал. Не перебивал. Смотрел на его руку, на бледную кожу, на фиолетовые разводы. — Тебе больно? — спросил он. — Иногда, — сказал Юнги. — Но я привык. — Не надо привыкать к боли, — сказал Чонгук. Он осторожно взял руку Юнги в свои. Провёл пальцами по синякам — легонько, почти не касаясь. — Они пройдут, — сказал он. — Новых не будет. — Будут, — сказал Юнги. — Не будут, — сказал Чонгук. — Я буду рядом. Беречь тебя. Если будешь падать — поймаю. Если ударишься — не дам удариться сильно. Я защищу тебя, хён. Обещаю. Юнги смотрел на него. На этого мальчика, который был младше его на пять лет, который был слабее физически, который не мог ни поймать, ни защитить по-настоящему. Но говорил так, будто действительно верил в то, что говорит. — Ты не должен меня защищать, — сказал Юнги. — Никто не должен. — Но я могу!— сказал Чонгук. — Не от всего конечно. Но я буду стараться, правда! Юнги покачал головой. Хотел сказать что-то ещё — что это наивно, по-детски, что мир устроен иначе. Но не сказал. Потому что Чонгук смотрел на него серьёзно, и в его глазах была такая ярость — добрая, как у щенка, который хочет казаться большим и сильным, — что Юнги не смог. — Хорошо, — сказал он. — Договорились. Чонгук кивнул. Но не убрал руку. — Хён, — сказал он. — Я правда хочу, чтобы ты понял кое-что. — М? — Я серьёзно, — сказал Чонгук. — Я не просто говорю слова. Я правда буду рядом. И правда буду защищать. Но ты должен мне поверить. А чтобы ты поверил… Он замолчал. Посмотрел на Юнги. Потом наклонился и поцеловал его в щеку. Легко. Быстро. Но нежно. Юнги замер. — Что… — начал он. Чонгук не дал ему договорить. Наклонился снова — и чмокнул в губы. Коротко. Смущённо. Будто сам не верил, что осмелился. Отстранился. Покраснел. Смотрел в пол, не поднимая глаз. — Вот, — сказал он. Голос дрожал. — Теперь ты знаешь. Что я серьёзно. Что я… что ты мне не безразличен. Не только как хён. Мне не всё равно. И я не позволю тебе снова закрываться от нас. Юнги сидел, не двигаясь. В голове — тишина. Самая главная. Та, которая наступает, когда происходит что-то настолько неожиданное, что мозг отказывается обрабатывать информацию. Чонгук поцеловал меня. Чонгук. Самый младший. Который всегда был тихим, застенчивым, который смотрел на меня снизу вверх и называл «хён». Почему? Я не понимаю. Я никогда не понимал, почему меня кто-то может хотеть. А теперь их уже трое. Намджун. Чимин. Чонгук. — Я серьёзно, — повторил Чонгук. Всё ещё смотрел в пол. — Не смейся. — Я не смеюсь, — сказал Юнги. — Тогда… — Я просто… — Юнги замолчал. Не знал, что сказать. Он поднял руку, коснулся пальцами губ. Там, где только что было тепло. Чужое тепло. Живое. — Спасибо, — сказал он наконец. Чонгук поднял глаза. Удивился. — За что? — За то, что не побоялся, — сказал Юнги. — За то, что не отвернулся. За то, что… — он снова замолчал. — За то, что считаешь меня правильным. Чонгук покачал головой. Он снова обнял его. Аккуратно — помня про синяки. И Юнги на этот раз обнял в ответ. ***** Через пару минут, когда Чонгук ушёл в гостиную, дверь открылась снова. Намджун стоял на пороге. Смотрел на Юнги. — Я видел, — сказал он тихо. Юнги напрягся. — Что? — Как он тебя поцеловал. Юнги молчал. Внутри всё сжалось — страх, вина, неловкость, всё сразу. — Я… — начал он. — Не надо, — перебил Намджун. — Я не ревную. Ну, может, немного, ну или много. Но я не поэтому пришёл. Он зашёл в комнату, закрыл дверь. Сел на кровать рядом с Юнги. Посмотрел на него — внимательно, долго. — Ты до сих пор в линзах, — сказал он. Юнги моргнул. — Что? — В общежитии, — сказал Намджун. — Зачем? Мы все знаем. Ты больше не прячешься. Ни от кого. Так почему ты до сих пор в линзах? Я наблюдал за тобой пару дней, и ты всегда в них. Юнги не знал, что ответить. Почему? Привычка. Страх. Давняя, выученная наизусть программа: надень линзы — спрячь глаза — будь нормальным. Он не думал об этом. Просто делал. Как дышал. Как красил волосы. — Я… — начал он и замолчал. — Сними, — сказал Намджун. Юнги посмотрел на него. — Что? — Сними линзы, — повторил Намджун. — Пожалуйста. Он сказал «пожалуйста», но в его голосе было не просьба — твёрдая, спокойная уверенность. Будто он знал, что делает. Будто он уже видел конец этого пути. Юнги колебался. Снять линзы. Показать глаза. Настоящие. Серые. Бесцветные. Те, которые он прятал всю жизнь. Перед кем? Перед Намджуном. Который уже видел их. Который не отвернулся. Который сказал, что они красивые. — Я боюсь, — сказал Юнги. — Чего? — Что ты посмотришь и передумаешь. — Юнги отвёл взгляд. Намджун взял его за руку. Переплёл пальцы. — Я не передумаю, — сказал он. — Я уже видел твои глаза. И они мне понравились. Я хочу видеть их снова. — Но ты называл их красивыми, — сказал Юнги. — А я знаю, что это неправда. Они пустые. Бесцветные. Иногда красные, когда устаю. В них нет ничего красивого. — Для меня есть, — сказал Намджун. Юнги смотрел на него. Чувствовал, как внутри поднимается что-то — страх, надежда, отчаяние. Всё вместе. — Если ты мне не веришь, — сказал Намджун, — то хотя бы попробуй. Ради себя. Сними линзы. Посмотри на меня. Позволь мне посмотреть на тебя. И если тебе станет плохо — я буду рядом. Если захочешь надеть обратно — наденешь. Но попробуй. Юнги молчал долго. Потом кивнул. Встал. Взял контейнер. Открыл. Пальцы дрожали. Повернулся спиной к Намджуну, чтобы тот не видел процесс. Он с трудом вытащил линзы — сначала одну, потом вторую. Положил в раствор. Закрыл контейнер. Он повернулся к Намджуну. Тот смотрел на него. Не отводил взгляда. И в его глазах не было ни отвращения, ни жалости. Только тепло. Только принятие. — Они прекрасны, — сказал Намджун. — Не ври, — прошептал Юнги. — Я никогда тебе не врал, — сказал Намджун. Он встал, подошёл к Юнги. Остановился в шаге. Поднял руку, коснулся его лица — осторожно, будто то, к чему он прикасался, было хрупким, драгоценным. — Прекрасны, — повторил он. — Я говорил это раньше. Говорю сейчас. И скажу снова. Юнги закрыл глаза. — Все хорошо? — сказал Намджун. — Да — сказал Юнги. — Я от того, что ты такой… хороший. Что вы все такие хорошие. А я не знаю, что с этим делать. Как благодарить вас за тепло, которое вы мне дарите. — Ничего не делай, — сказал Намджун. — Просто будь. Мы примем тебя любым. Он убрал руку. Отошёл. — Линзы можешь больше не надевать, — сказал он. — По крайней мере, здесь. По крайней мере, при нас. Хотя бы попробуй. Юнги кивнул. ***** На следующее утро Юнги вышел из спальни без линз. Серые глаза. Красноватые ободки. Усталые — потому что он снова почти не спал. Он шёл по коридору, ожидая, что сейчас кто-то скажет что-то. Что Чимин удивится. Что Тэхён отвернётся. Что Хосок не поймёт. Никто ничего не сказал. Чимин посмотрел на него, улыбнулся — и спросил: — Кофе будешь? Тэхён поднял голову от телефона, кивнул, будто ничего не изменилось. Хосок потрепал его по плечу, проходя мимо. Намджун сидел на своём месте, смотрел на него — и улыбался. Юнги сел за стол. Взял кружку. Пальцы не дрожали. Семь человек за столом. Утро. Чай. Снег за окном.