6 стадий принятия, 7 знаков любви..

***** Прошла ещё одна неделя. Юнги больше не носил линзы в общежитии. Сначала было странно — смотреть в зеркало и видеть серые глаза, красноватые, усталые. Сначала он отводил взгляд. Потом начал задерживаться на секунду дольше. Потом — на две. Он не полюбил свои глаза. Не научился называть их «прекрасными», как Намджун. Но перестал прятать. И это уже было победой. Толстовки с длинными рукавами остались. Синяки не проходили — появлялись новые, старые медленно сходили, но кожа по-прежнему была бледной, почти прозрачной, и каждый ушиб был виден как на ладони. Юнги не готов был показывать это всем. Но Чонгук знал. Чонгук видел. И этого было достаточно. Оставались волосы. Краска давно смылась. Юнги не красил их с той самой ночи в ванной, когда Намджун застал его. Корни отросли. Теперь больше половины длины были светлыми, пепельно-белыми, и только самые кончики ещё хранили грязный, выцветший чёрный. Выглядело это нелепо, особенно когда они вылазили из-под головного убора. Он собирался покрасить их снова. Ждал подходящего момента. Ждал, когда в общежитии никого не будет. Потому что красить волосы при всех — это слишком. Это значило показывать процесс. Этапы. Как чёрное медленно скрывает белое. Как он снова становится не собой. Но подходящего момента не было. Кто-то всегда оказывался рядом. Чимин спал днём, потому что не выспался ночью. Тэхён сидел в гостиной с телефоном. Хосок репетировал танцы в коридоре. Чонгук делал уроки. Намджун писал тексты. Сокджин готовил ужин. Юнги сидел в спальне, сжимая в руках тюбик с чёрной краской, и не мог заставить себя встать. — Хён? Он поднял голову. В дверях стоял Тэхён. Смотрел на краску, на волосы Юнги. — Ты собрался красить? — спросил Тэхён. Юнги молчал. Спрятал тюбик за спину. — Я видел, — сказал Тэхён. Он зашёл в комнату, сел на корточки перед Юнги. — Хён. Не надо. Юнги сжал тюбик. — Что? — Не надо красить, — сказал Тэхён. — Пожалуйста. Юнги смотрел на него. На его лицо — серьёзное, без обычной дурашливой улыбки. На глаза — тёмные, внимательные. — Ты не понимаешь, — сказал Юнги. — А ты объясни, — сказал Тэхён. Юнги молчал долго. Потом выдохнул — тяжело, устало. — Я не могу смотреть на них, — сказал он. — На эти белые волосы. Каждый раз, когда вижу отражение, то вспоминаю, как надо мной смеялись в школе. Как дёргали за волосы, спрашивали, не дед ли я. Как мать отводила глаза, когда мы выходили из дома вместе. Она стыдилась меня. Стыдилась того, как я выгляжу. И я тоже стыдился. Всю жизнь. Он замолчал. Тэхён не перебивал. — Я начал красить их в пятнадцать, — продолжил Юнги. — Первый раз. Купил самую дешёвую краску в круглосуточном магазине. Но когда посмотрел в зеркало и увидел чёрные волосы, я впервые подумал, что нормальный. Потому что впервые за долгое время я не чувствовал себя уродом. — Но ты не урод, — сказал Тэхён. — Я знаю, — сказал Юнги. — Теперь знаю. Но привычка осталась. Привычка прятаться. Привычка красить. Тэхён взял его за руку. Не ту, в которой тюбик — другую. Свободную. Сжал пальцы. — Хён, — сказал он. — Можно я покажу тебе кое-что? Юнги кивнул, не понимая. Тэхён потянул его за собой. В ванную. Остановил перед зеркалом. Встал сзади, положил руки на плечи Юнги. — Смотри, — сказал он. Юнги смотрел. На своё отражение. На бледное лицо, на серые глаза, на светлые волосы. — Что ты видишь? — спросил Тэхён. — Себя, — сказал Юнги. — А я вижу красивые волосы, — сказал Тэхён. — Они не белые, хён. Они светлые. Я никогда не видел таких волос ни у кого. Только у тебя. Юнги смотрел в зеркало. Не отводил взгляд. — Они не такие, — сказал он. — Они странные. — Странные — это интересные, — сказал Тэхён. — Скучные — однотонные чёрные. А у тебя — настоящие. Живые. Это красиво. Правда. Он замолчал. Потом взял краску — ту, что Юнги всё ещё сжимал в руке, — и аккуратно вытащил из пальцев. — Не надо, хён, — сказал он. — Пожалуйста. Не надо. Дай мне хотя бы месяц. Месяц без краски. Посмотрим, как они будут расти. А если через месяц ты всё ещё захочешь покрасить — я помогу. Честно. Но сначала попробуй. Просто попробуй. Юнги смотрел на своё отражение. На свои волосы — светлые, как лунный свет. Тёплые слова Тэхёна всё ещё звучали в ушах. — Хорошо, — сказал он. — Месяц. Тэхён улыбнулся. Широко, радостно, разбитой губой, которая ещё не зажила. — Спасибо, хён. Он обнял Юнги со спины, уткнулся носом в его макушку. — Ты справишься. Мы все с тобой. Краска осталась лежать на полке. Забытая. Ненужная. Хотя бы на месяц. ***** Чимин ждал своей очереди. Он не торопил. Не подходил с расспросами. Не давил. Просто был рядом — как раньше, до того, как всё сломалось. Садился рядом на кухне, когда Юнги пил чай. Молчал. Присутствовал. Был рядом. Его принятие было не в словах. Оно было в действиях. Однажды вечером, когда они остались вдвоём в гостиной, Чимин подошёл к Юнги, сел напротив, обхватил колени руками. Посмотрел внимательно — в серые глаза, без линз, в бледное лицо, в светлые волосы, которые всё ещё отрастали, смешиваясь с остатками чёрной краски. — Хён, — сказал он. — Ты знаешь, почему я хочу тебя поцеловать? Юнги напрягся. — Нет, — сказал он. И добавил тише: — Я вообще не понимаю, почему кто-то может меня хотеть. — А я понимаю, — сказал Чимин. — Потому что ты не пытаешься казаться тем, кем не являешься. Юнги усмехнулся. Горько. — Я всю жизнь только этим и занимаюсь. — Нет, — Чимин покачал головой. — Ты стараешься быть незаметным, да. Но это другое. Ты не притворяешься весёлым, когда тебе грустно. Ты не улыбаешься через силу. Ты не говоришь то, что от тебя хотят услышать. Ты просто… молчишь. И это я в тебе люблю. Юнги моргнул. — Что? — Я люблю твою серьёзность, — сказал Чимин. — То, что ты не разбрасываешься словами. Когда ты говоришь — это важно. Когда ты молчишь — это тоже важно. Ты не такой, как все. И это хорошо. Потому что быть как все — скучно. Он замолчал. Потом добавил: — Я громкий. Меня много. Я знаю. Иногда меня бывает слишком много даже для меня самого. А ты — тихий. Спокойный. Рядом с тобой я чувствую, что могу выдохнуть. Что не нужно постоянно что-то изображать. Что можно просто быть собой. Юнги смотрел на него. На Чимина — который всегда был солнцем, светом, энергией. Который улыбался, даже когда плакал внутри. Который нёс на себе тяжесть быть для всех источником радости. — Ты устаёшь, — сказал Юнги. Не вопрос — утверждение. Чимин моргнул. Удивился. — Что? — Ты устаёшь, — повторил Юнги. — От того, что нужно быть ярким. От того, что все ждут от тебя улыбки. Я вижу. Иногда, когда ты думаешь, что никто не смотрит, твоё лицо становится пустым. И ты просто сидишь и смотришь в одну точку. А потом кто-то входит, и ты снова улыбаешься. Чимин молчал. Глаза блестели. Но вдруг он улыбнулся. Не своей обычной, яркой улыбкой — другой. Тихой. Уставшей. Настоящей. — Спасибо, хён, — сказал он. — Что всегда можешь понять меня. — Не за что, — сказал Юнги. Они сидели в тишине. Чимин не пытался его поцеловать. Не просил ничего. Просто был рядом. И Юнги вдруг понял, что, может быть, это и есть принятие. Не когда тебя хотят за что-то. А когда просто хотят быть рядом. Без условий. Без требований. Он сам не заметил, как положил руку на голову Чимина. Осторожно. Легко. Погладил по волосам. Чимин закрыл глаза. Вздохнул. — Хорошо, — прошептал он. — Так хорошо. ***** Неделю назад, когда Юнги ушёл в студию, шестеро собрались в гостиной. Сокджин закрыл дверь. Оглядел всех. — Мы должны поговорить, — сказал он. — О чём? — спросил Хосок. — О нём, — сказал Сокджин. — О Юнги. Тишина. — Мы все его приняли, — сказал Тэхён. — Каждую часть. Намджун кивнул. — Да ты прав — сказал он. — Мы приняли его. А он себя — нет. — Мы не можем заставить его полюбить себя, — сказал Чимин. — Это только он сам может. — Но мы можем помочь, — сказал Сокджин. — В этом наша задача. Не заставить. А помочь. — Как? — спросил Чонгук. Сокджин посмотрел на него. — Быть рядом. Каждый день. Несмотря ни на что. Говорить ему, что он нужен. Что он важен. Что он красивый. Даже когда он не верит. Особенно когда не верит. Показывать ему что нам нравится его внешность, его характер. — Это не будет быстро, — сказал Намджун. — Это будет долго, — согласился Сокджин. — Может быть, годы. — Мы никуда не спешим, — сказал Хосок. Все кивнули. — Я предлагаю план, — сказал Намджун. — Каждый день один из нас делает что-то, что напоминает Юнги: он не один. Не обязательно громкое. Просто… маленькое. Кружка чая. Заметка. Объятие. Слово. Чтобы он знал. Показываем, что он не противен, что мы хотим видеть его таким, какой он есть. — Чтобы он начал верить, — добавил Чимин. — Да, — кивнул Намджун. — Чтобы он начал верить. Сокджин поднял руку. Остальные подхватили. — За Юнги, — сказал Сокджин. — За Юнги, — повторили пятеро. _*_*_*_ Когда Юнги вернулся из студии поздно. Все уже спали. Он прошёл в спальню, разделся, забрался на свою кровать. Лёг на спину. Смотрел вверх. Туда где на верхней кровати спал Намджун. На тумбочке стояла кружка. С чаем. Ещё тёплым. И записка: «Я люблю тебя. Твой Намджун». Он не знал, что за дверью, в гостиной, на столе лежал листок, исписанный семью разными почерками. План. Простой, как всё гениальное: «Любить его. Каждый день. По одному маленькому шагу». Он не знал. Но чувствовал. Что-то тёплое. Что-то, что не давало пустоте вернуться. И этого было достаточно.