Привкус лета

Мартин и Джухун плелись далеко позади, специально растягивая шаги. Они оба прекрасно видели, как Сонхён, то и дело оглядываясь, чуть ли не в спину подталкивал Конхо, чтобы те поскорее скрылись за поворотом тропинки. — Ты видел это? — Мартин тихо прыснул, толкнув Джухуна плечом. — Твой мелкий так старается нас «уединить». Джухун не выдержал и негромко рассмеялся, качая головой. В этой темноте, когда их никто не видел, его смех звучал открыто и очень тепло. — Он думает, что он самый хитрый шпион в Хахве. Они дошли до развилки, где одна дорога вела к домам, а узкая, едва заметная тропка уходила вниз, к самому берегу реки. Джухун остановился. В воздухе пахло сырой травой и ночной прохладой, а шум воды отсюда казался успокаивающим рокотом. — Слушай, — Джухун повернулся к Мартину. — Домой неохота… пойдем к воде? Мартин замер на секунду, глядя на Джухуна. В лунном свете тот выглядел непривычно спокойным, и эта его новая синяя рубашка... Мартину безумно хотелось сказать, что она ему идет, но он просто кивнул, чувствуя, как по телу разливается приятное волнение. — Пойдем, — выдохнул он. Они свернули с основной тропы на узкую, едва заметную дорожку, заросшую высокой травой. Здесь кустарник обступал их плотнее, и Мартин, идя впереди, придерживал ветки, чтобы они не хлестали Джухуна по лицу. Когда они вышли на берег, перед ними открылась широкая панорама: река отражала луну, превращаясь в поток жидкого серебра, а камыш тихо шелестел, вторя ночному ветру. Мартин присел на большой плоский камень у самой кромки воды. Он похлопал ладонью рядом с собой, приглашая Джухуна. — Смотри, — прошептал Мартин, когда Джухун сел так близко, что их бедра соприкоснулись. — В Сеуле такого неба не увидишь. Джухун ничего не ответил. Он смотрел не на небо, а на профиль Мартина. В лунном свете тот казался еще выше, еще резче, а его куртка теперь выглядела почти серой. Мартин вдруг повернул голову, поймав этот взгляд, и вся его напускная веселость мгновенно испарилась. — Джухун-а... — тихо позвал он. Мартин медленно, будто боясь спугнуть момент, накрыл ладонь Джухуна своей. Его пальцы были прохладными от речного воздуха, но хватка была крепкой. Джухун не отстранился. Напротив, он переплел свои пальцы с пальцами Мартина. — Нам обоим влетело бы за такие прогулки, — негромко произнес Джухун, глядя на их сцепленные руки. — Пусть влетает, — Мартин чуть подался вперед, сокращая расстояние.  Джухун не выдержал и первым преодолел те последние сантиметры, что их разделяли. Его губы коснулись губ Мартина — сначала осторожно, почти невесомо, будто он всё ещё проверял, не сон ли это. Но Мартин ответил мгновенно, с той самой порывистостью, которая была его второй натурой. Он притянул Джухуна к себе, сминая пальцами ткань его новой синей рубашки, и их поцелуй стал глубоким, отчаянным, наполненным годами невысказанного ожидания. В ночной тишине у реки слышалось только их прерывистое дыхание и тихий плеск воды о камни. Джухун мягко, но уверенно надавил на плечи Мартина, заставляя того отклониться назад. Мартин послушно поддался, опираясь на локти на прохладный, гладкий камень. Его длинные ноги запутались в высокой траве, а голова чуть откинулась назад, открывая линию шеи. Джухун навис над ним, блокируя собой лунный свет. Он начал покрывать лицо Мартина короткими, жаркими поцелуями — скулы, виски, кончик носа. Мартин прерывисто дышал, его грудь ходила ходуном. — Ты... ты хоть понимаешь, какой ты красивый в этом свете? — прошептал Джухун, обжигая дыханием ухо Мартина. Мартин только крепче уперся локтями в камень, чувствуя, как по спине пробегает дрожь. Он привык быть тем, кто громче всех смеется, но сейчас, лежа под Джухуном, он чувствовал себя удивительно защищенным. Его пальцы, перепачканные в костровой саже, зарылись в темные волосы Джухуна, притягивая его обратно для нового поцелуя. — Заткнись, Джухун-а, — выдохнул Мартин прямо ему в губы, и в его голосе не было и тени прежней колючести. Джухун улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у Мартина всегда замирало сердце — и снова приник к его губам, забыв обо всём на свете. В эту ночь река Хахве видела то, что не предназначалось ни для чьих глаз, кроме звезд. *** Утро понедельника в Хахве выдалось суетливым. Джухун подорвался ни свет ни заря: мама составила внушительный список покупок, которые можно было достать только в городе. Сонхён выходил из дома, едва разлепив глаза. Он то и дело поглядывал на соседский забор, надеясь увидеть хотя бы макушку Конхо, но на улице было пусто. — Давай быстрее, мелкий, — поторопил его Джухун, закидывая рюкзак на плечо. Выглядел он на редкость бодрым для человека, который вернулся под утро, и только легкая помятость воротника той самой синей рубашки выдавала его ночные приключения. Когда старый автобус, тяжело отдуваясь, увёз братьев в сторону города, деревня погрузилась в привычную дневную дрему. Около полудня Конхо, наконец выспавшийся и полный решимости продолжить вчерашний вечер, подошел к дому Ом. Он насвистывал какую-то мелодию, которую вчера играл Джеймс, и уже представлял, как они с Сонхёном пойдут к реке при дневном свете. На крыльцо вышла мама мальчиков, развешивая свежевыстиранное белье. — О, Конхо-я! — приветливо улыбнулась она, прищурившись на солнце. — Ты к ребятам? А они уехали в город по делам. Вернутся только к вечеру, а может, и заночуют у тетушки, если не успеют всё купить. Улыбка Конхо на мгновение погасла. — Уехали? — переспросил он, чувствуя, как внутри что-то разочарованно екнуло. — Понятно... Спасибо, тетушка. Он медленно побрел обратно. Весь запал куда-то испарился. Без Сонхёна, без его вечного румянца и тихих шуток, Хахве вдруг показалась Конхо просто очень тихой и очень скучной деревней. Мартин тоже куда-то пропал — видимо, дедушка нашел ему работу на дальнем поле. Весь остаток дня Конхо провел с бабушкой Ан. Он помогал ей перебирать какую-то крупу, слушая бесконечные истории о том, какой Хахве была пятьдесят лет назад. — Ты чего такой кислый, внучек? — бабушка внимательно посмотрела на него поверх очков. — Сонхён-и твой уехал, так мир рухнул? — Да нет, бабуль, просто... — Конхо вздохнул, глядя на пустую дорогу. — Просто без них тут как-то слишком тихо. Бабушка Ан негромко хмыкнула и, отложив сито с крупой, поправила на коленях фартук. Она посмотрела на внука с той самой хитрой мудростью, которая бывает только у женщин, проживших в деревне всю жизнь и видевших сотни таких «тихих» вечеров. — Тихо ему, посмотрите-ка, — проворчала она, но в голосе слышалась ласка. — А Сонхён-и — он как раз из тех, кто эту тишину умеет заполнять, даже если молчит. Он же с детства такой: тихий, как мышка, всё в своих мыслях, всё в своих тетрадках что-то чертит да пишет. Но если присмотришься — в нем жизни побольше, чем в десяти таких балагурах, как Мартин. Конхо невольно улыбнулся, вспоминая, как Сонхён утром испарился с крыльца, увидев его в пижаме. — Он очень... особенный, бабуль, — тихо подтвердил Конхо. — Особенный, — кивнула старушка. — У него душа прозрачная. Знаешь, он ведь за брата своего горой, хоть тот и старше, и сильнее. Джухун-то у нас парень видный, шумный, а Сонхён — он как корень у дерева. Его не видно, но на нем всё держится. В городе у вас там все бегут куда-то, всё напоказ, а здесь, в Хахве, чувства — они как колодезная вода: глубокие и ледяные. Если один раз прикипишь — на всю жизнь останется. Она сделала паузу, внимательно наблюдая за тем, как внук неосознанно теребит завязки своего худи. — Это он с тобой такой «принц». А я его с пеленок помню. Маленький был — за Джухуном хвостиком бегал, всё повторял. Джухун в лужу — и этот туда же. Только Джухун отряхнулся и дальше пошел, а Сонхён сядет и плачет, что червяка раздавил. Сердце у него мягкое, Конхо-я. Слишком мягкое для этой жизни. Она замолчала на мгновение, глядя на заходящее солнце, которое окрашивало верхушки сосен в золото. — Учится, старается, чтобы маму не расстраивать. Ему здесь всё родное. И ты, внучек, для него теперь тоже... часть этого дома. Я же вижу, как он причесываться начинает, когда ты на пороге калитки появляешься. Раньше его и расческой не заманишь, лохматый бегал, как домовой. Конхо почувствовал, как уши обдало жаром. — Бабуль, ну что ты такое говоришь... — А то и говорю! — отрезала она, но голос оставался добрым. — Хороший он парень. Честный. Ты его не обижай. Он если привяжется — то намертво. Ты вот уедешь в свой город, а он тут каждый вечер на дорогу смотреть будет, пока глаза не проглядит. Конхо замолчал, и слова бабушки тяжелым, но приятным грузом осели где-то в груди. Он представил Сонхёна, одиноко стоящего у калитки, и внутри всё болезненно сжалось. — Я не обижу, бабуль, — тихо пообещал он, скорее самому себе, чем ей. — Вот и славно, — бабушка снова взялась за крупу. — А теперь иди-ка, принеси еще воды из колодца. Пока ты тут вздыхаешь, чай сам себя не сварит. А Сонхён-и вернется. Куда он денется? Знаешь, Хахве — оно такое: отсюда уехать можно, но сердце всё равно здесь останется. Вечер опустился на деревню медленно и лениво. Конхо сидел на крыльце, кутаясь в худи, и вслушивался в каждый звук мотора со стороны шоссе, надеясь, что это возвращается тот самый автобус. *** Городской шум после сонной тишины Хахве оглушал. Пока Джухун серьезно и сосредоточенно вычеркивал пункты из маминого списка в строительном отделе, Сонхён забрел в небольшой торговый переулок. Среди вывесок кофейни и книжной лавки он приметил крошечный магазинчик, витрина которого была забита всякой всячиной: от значков до керамических фигурок. Внутри пахло ванилью и старой бумагой. Сонхён медленно прохаживался мимо полок, рассеянно касаясь пальцами безделушек, пока его взгляд не зацепился за одну вещь. Это был небольшой металлический брелок — подвеска в виде маленькой серебристой звезды, заключенной в прозрачный стеклянный куб, внутри которого перекатывалось несколько крошечных синих песчинок. Сонхён замер. Ему тут же вспомнился вчерашний вечер у костра, когда Конхо задрал голову к небу и с таким искренним восторгом разглядывал звезды над Хахве. Тот момент, когда Конхо сказал, что в Сеуле такого не увидишь. Этот брелок выглядел так, будто кто-то поймал частичку того самого деревенского неба и запер его в стекле, чтобы городской парень мог забрать его с собой. — Простите, можно мне это? — тихо спросил Сонхён у продавщицы. Он осторожно принял покупку, завернутую в крафтовую бумагу. Держа сверток в руках, он почувствовал странное волнение. Это была глупая мелочь, дешевая безделушка, но для Сонхёна она значила гораздо больше. Это было молчаливое «Я помню, что ты говорил» и «Я хочу, чтобы у тебя осталось что-то отсюда». Когда он вышел на улицу, его уже ждал Джухун, нагруженный пакетами. — Ты где пропадал? — проворчал брат, поправляя рюкзак. — Купил что-то? Сонхён быстро спрятал сверток в карман куртки, чувствуя, как кончики ушей предательски розовеют. — Да так... ерунду одну. Пойдем на автобус, хён. Нам еще долго ехать. Весь путь обратно в автобусе Сонхён не выпускал подарок из рук прямо через ткань кармана. Он представлял, как Конхо удивится, как он, возможно, снова подмигнет и скажет какую-нибудь свою фирменную сеульскую шутку. Мысль о том, что Конхо весь день ждал его в Хахве, согревала лучше любого чая. *** Вечер тянулся медленно. Конхо сидел на крыльце бабушкиного дома, подперев подбородок ладонями. Солнце уже скрылось за горизонтом, оставив после себя лишь узкую полоску багрового зарева, а на деревню опустилась та самая густая синева, которую он так полюбил. Без Сонхёна и его вечного смущения вечер казался каким-то «пустым», словно из кадра вырезали главного героя. Тихий скрип калитки заставил его вздрогнуть. Конхо выпрямился, всматриваясь в сумерки, и увидел знакомый силуэт. — Сонхён-а? — он невольно улыбнулся, и вся скука дня мгновенно испарилась. Сонхён шел к крыльцу, немного сутулясь под весом рюкзака, и вид у него был запыхавшийся, но какой-то воодушевленный. Он остановился у первой ступеньки, переводя дух. — Я... я думал, ты уже спишь, — тихо произнес он, запуская руку в карман куртки. — Мы только приехали. Джухун-хён пошел домой разгружать покупки, а я... решил заглянуть. — Я ждал, — просто ответил Конхо, спрыгивая к нему на траву. — Без вас тут даже сверчки как-то грустнее поют. Ну, как город?  Сонхён слабо улыбнулся и протянул ему небольшой сверток в крафтовой бумаге. — Я там увидел одну вещь... и сразу о тебе подумал. О том, что ты вчера говорил про небо. Конхо осторожно взял сверток. Под бумагой оказался тот самый стеклянный куб со звездой и синими песчинками внутри. В свете фонаря над крыльцом брелок тускло блеснул серебром. Конхо замер, разглядывая безделушку. Это было так неожиданно и так... по-доброму, что у него на мгновение перехватило дыхание. — Это... частичка Хахве, — прошептал Сонхён, окончательно краснея. — Чтобы ты мог забрать её в Сеул, когда уедешь. Чтобы не забывал, какие здесь звезды. Конхо поднял взгляд на Сонхёна. Ему хотелось сказать что-то остроумное, в своем стиле, но слова застряли в горле. Он просто сжал брелок в ладони, чувствуя его прохладную тяжесть. — Спасибо, Сонхён-а. Это... это лучший подарок за долгое время. Честно. Сонхён, чтобы скрыть неловкость, быстро выудил из рюкзака еще один пакет. — И еще... я купил нам сладостей. Это медовые пирожные якква, только из той знаменитой лавки в центре. Говорят, они там самые вкусные. Попробуем? Они уселись прямо на ступеньках крыльца, плечом к плечу. Сонхён открыл коробку, и по воздуху разлился сладкий аромат меда и имбиря. Конхо взял одно пирожное, надкусил его и зажмурился от удовольствия. — Боже, это невероятно! — пробормотал он с набитым ртом. — Ты лучший, знаешь об этом? Они сидели в темноте, разделяя на двоих одну коробку сладостей. Конхо крутил в свободной руке брелок со звездой, и ему казалось, что это маленькое стеклышко греет ладонь. Вечер перестал быть скучным. Теперь он был идеальным. *** Июль обрушился на Хахве ленивым, вязким зноем. Воздух дрожал над золотистыми полями, а запах сосновой смолы в лесу стал настолько густым, что его, казалось, можно было пить. Жизнь в деревне замедлилась до ритма качающегося гамака. За прошедшие недели, два плюс два для Конхо окончательно превратились в четыре. Он перестал строить теории, потому что игнорировать очевидное стало невозможно: то, как Джухун и Мартин переглядывались через забор, или как Мартин внезапно начал разбираться в сортах древесины, лишь бы подольше поторчать во дворе у семьи Ом. Конхо сидел на крыльце, лениво обмахиваясь кепкой. Его кожа заметно загорела, а на ключах, брошенных рядом, на солнце ярко поблескивал тот самый стеклянный куб со звездой. — Сонхён-а! — крикнул он в сторону соседского сада. — Если ты сейчас не выйдешь, я сам приду и съем всю твою малину! Через минуту из зарослей кустарника показался Сонхён. За этот месяц он будто немного вытянулся и стал увереннее. На нем была легкая майка, а щеки были испачканы соком ягод. Он подошел к забору, щурясь от ослепительного июльского солнца. — Она еще кислая, Конхо-я, — улыбнулся Сонхён, вытирая руки о шорты. — Подожди до вечера, когда спадет жара. — До вечера я расплавлюсь, — проворчал Конхо, но в его глазах прыгали смешинки. — Слушай, твои сегодня опять «на задании»? Я видел, как Мартин утащил Джухуна к реке еще час назад. Сказали, что идут проверять уровень воды.  Сонхён тихо рассмеялся, прислонившись плечом к калитке. — Ну, может, они ищут... особые камни? Хён теперь даже не пытается придумывать нормальные оправдания. Мама, по-моему, уже всё поняла, но просто молчит и подкладывает Мартину лишний кусок пирога за обедом. Конхо встал, потянулся всем телом и подошел к Сонхёну вплотную, разделенный лишь низкой перекладиной забора. В июле их близость стала чем-то естественным. Сонхён даже почти перестал краснеть, хотя «почти» здесь было ключевым словом. — Знаешь, — Конхо понизил голос, — я тут подумал... Мне скоро возвращаться в Сеул. Улыбка Сонхёна немного померкла. Июльская жара вдруг показалась ему колючей. — Я знаю, — тихо ответил он, опуская взгляд на свои пальцы. — Бабушка Ан говорила. — Но у нас еще есть целых два месяца. И я не собираюсь тратить его на грустные мысли. Пойдем к ним? На реку. Посмотрим, как они там «уровень воды» измеряют. Сонхён поднял глаза, и в них снова зажглись те самые теплые искорки. — Пойдем. Только чур не смеяться, если мы застанем их за чем-то... очень важным. Июльское марево дрожало над тропинкой, когда они углубились в лес. Конхо прав — в запасе еще целых два месяца, август казался далеким и почти нереальным, как финал долгой и прекрасной книги, до которого еще сотни страниц. Но осознание того, что время не бесконечно, придавало каждому их жесту какую-то особенную, щемящую нежность. — Два месяца — это целая вечность, Сонхён-а, — Конхо вдруг остановился прямо посреди тропы, не выпуская руки друга. — За это время в Сеуле успевают построить здание, а мы в Хахве... мы можем успеть еще тысячу раз сходить на реку. Сонхён поднял на него взгляд. В тени сосен его глаза казались почти черными, глубокими и полными того самого доверия, о котором предупреждала бабушка Ан. — Я не хочу считать дни, — прошептал Сонхён. — Я хочу просто... чтобы июль не кончался. Конхо улыбнулся — не своей привычной дерзкой ухмылкой, а мягко и понимающе. Он вдруг сделал шаг вперед, сокращая то небольшое расстояние, которое всегда оставалось между ними «для приличия». В лесу было тихо, только цикады надрывались в сухой траве. — Знаешь, — Конхо поправил выбившийся вихор на лбу Сонхёна, и его пальцы на секунду задержались у того на виске. — Я в Сеуле всегда куда-то бежал. А здесь... здесь я впервые почувствовал, что стою на месте, и мне это чертовски нравится. Особенно когда ты рядом. Сонхён затаил дыхание. Его сердце, кажется, решило побить все рекорды скорости. Конхо не отстранялся. Напротив, он медленно скользнул ладонью ниже, накрывая щеку Сонхёна. Кожа была горячей от июльского зноя, но прикосновение казалось освежающим, как глоток родниковой воды. — Пойдем уже, — Конхо легонько щелкнул его по носу, прерывая момент прежде, чем Сонхён окончательно превратился бы в статую от смущения. Они вышли к берегу чуть ниже по течению от их привычного места. И картина, открывшаяся им, заставила Сонхёна судорожно подавить смешок. Мартин и Джухун действительно были у воды. Только вместо «проверки уровня» Мартин пытался научить Джухуна пускать блинчики по воде каким-то особо хитрым способом. Джухун, серьезный и сосредоточенный, прищуривался, выбирая идеальный плоский камень, а Мартин стоял почти вплотную сзади, направляя его руку своей. — Не так! Кисть должна быть расслаблена, как будто ты... ну, как будто ты сдачу в магазине кидаешь, — наставлял Мартин, и его голос звучал подозрительно весело. — Я кидаю, Мартин. Но камень просто тонет, — невозмутимо отозвался Джухун, хотя по его ушам было видно, что он едва сдерживает улыбку от того, как близко прижался к нему Мартин. Конхо и Сонхён переглянулись. — Эй, ученые! — крикнул Конхо. — Как там уровень воды? Не слишком мокрая сегодня? Мартин отскочил от Джухуна так резко, будто его ударило током, и тут же начал судорожно искать в траве свой камень. Джухун же просто медленно повернулся, вытирая руки о шорты, и посмотрел на них с тем самым невозмутимым видом. — Уровень в норме, Конхо, — спокойно ответил Джухун. — А вот у некоторых, я смотрю, руки так и остались сцепленными. Сонхён только сейчас осознал, что он всё еще крепко держит Конхо за руку. Как только взгляд Джухуна упал на их сцепленные пальцы, Сонхён будто обжегся. Он резко отдернул руку, пряча её за спину, и часто-часто заморгал. — Ой... извини, Конхо-я, я... я просто задумался, — пролепетал он, уставившись на свои кеды.  Конхо замер с поднятой рукой, которая всё еще хранила тепло ладони Сонхёна. В тот же миг он почувствовал странную, неприятную пустоту — будто в комнате внезапно выключили обогреватель. Это ощущение кольнуло его так неожиданно, что он на секунду нахмурился, не понимая, почему ему так сильно хочется вернуть эту руку обратно. «С чего это вдруг мне так не по себе?» — пронеслось в голове у Конхо. — «Мы же просто друзья... в Хахве... лето...» — Слушайте, что мне Джеймс по секрету нашептал. Говорит, что в субботу в соседней деревне, ну, той, что за холмом, будет большая дискотека. — Дискотека? — переспросил Джухун, скептически выгнув бровь. — В их старом клубе, где потолок того и гляди рухнет? Мартин, нам по сколько лет, чтобы по сельским клубам шататься? — А вот и нет! — Мартин победно вскинул палец вверх. — Говорят, туда даже какой-то диджей из города приедет, колонки помощнее притащат. Джеймс собирается там на гитаре пару партий вставить. Он сказал, что вся молодежь из округи подтянется. Конхо сразу оживился. Сеульская кровь дала о себе знать — мысль о музыке и движении посреди сонной тишины Хахве показалась ему отличной идеей. — Я за. В Сеуле клубы — это одно, а деревенская дискотека... Сонхён-а, ты как? Поедешь со мной? Сонхён поднял глаза, и в них снова затеплилась надежда. — Если хён отпустит... и если ты хочешь, чтобы я поехал, — тихо ответил он. Джухун замер, всё ещё сжимая в руке тот самый плоский камень. Он медленно перевел взгляд с Конхо на младшего брата. Сонхён стоял перед ним, чуть подавшись вперёд, и в его глазах, обычно спокойных и тихих, сейчас горела такая неприкрытая, отчаянная надежда, что у Джухуна на мгновение перехватило дыхание. Он видел это слишком ясно. То, как Сонхён ловит каждое слово Конхо, как он неосознанно копирует его жесты, как буквально замирает, когда тот оказывается рядом. Его брат не просто симпатизировал городскому гостю — он буквально дышал им, черпая в этом общении ту яркость, которой ему всегда не хватало в их размеренной деревенской жизни. Мартин, стоявший рядом, тоже затих, почувствовав смену атмосферы. Он переглянулся с Джухуном, и в этом взгляде читалось не привычное подначивание, а понимание. — «Если хён отпустит»... — негромко повторил Джухун, глядя прямо в глаза Сонхёну. — Ты так говоришь, будто я держу тебя на цепи в подвале, Сонхён-а. Он вздохнул, роняя камень в траву. Его суровость таяла на глазах. Джухун слишком хорошо знал это чувство — когда один человек становится центром твоего маленького мира. Он сам сейчас чувствовал тепло руки Мартина на своём плече и понимал, что не имеет права лишать брата этого сияния. — Поезжай, конечно, — Джухун подошел ближе и приобнял Сонхёна за плечо, слегка встряхнув его. — Только присматривай там за этим сеульским модником, а то он решит, что в соседней деревне клубы как в Каннаме, и влипнет во что-то. Сонхён просиял так, будто ему только что подарили все звезды Хахве сразу. Его плечи расправились, а на губах заиграла счастливая, почти детская улыбка. — Ну всё, решено, — Мартин хлопнул в ладоши, снова перехватывая инициативу. — В субботу едем. Джухун, у тебя нет шансов отвертеться, я уже пообещал Джеймсу. Джухун только покачал головой, но его взгляд, задержавшийся на Сонхёне, был полон какой-то щемящей старшей нежности. Он понимал: этот июль меняет их обоих.