Привкус лета

После того как они разошлись по домам, тишина Хахве, которая раньше казалась Конхо целебной, внезапно стала давить на уши. Конхо лежал в своей комнате в доме бабушки Ан, уставившись в потолок, по которому медленно ползли тени от веток деревьев. Он всё еще чувствовал на губах фантомный вкус кожи Сонхёна и тепло его щеки. В голове по кругу прокручивался один и тот же момент: испуганные глаза Сонхёна, неоновый свет и то, как его собственное тело само, без приказа мозга, подалось вперед. «Что я творю?» — Конхо перевернулся на бок, сминая подушку. Он понимал, что для него, сеульского парня, этот поцелуй мог показаться мимолетным порывом, защитным жестом. Но он также видел Сонхёна. Видел эту пугающую, кристально чистую искренность в его взгляде. Конхо понимал, что если он сейчас отступит или переведет всё в шутку, он не просто обидит Сонхёна — он его сломает. И от этой ответственности по спине пробежал холодок. А в соседнем доме Сонхён даже не пытался лечь. Он сидел на подоконнике, обхватив колени руками, и смотрел на бледную полоску света в окне Конхо. Очки, которые он так и не решился снять, теперь лежали на столе рядом, поблескивая дужками в лунном свете. Его сердце до сих пор работало со сбоями. Каждый раз, когда он закрывал глаза, он заново чувствовал мягкое прикосновение губ Конхо. Но вместо радости в душу медленно вползал липкий, парализующий страх. «А что, если это была просто жалость?» — Сонхён зажмурился до боли. — «Может, он просто хотел меня успокоить, потому что я выглядел жалким после этого случая с Соми?» Мысли роились, как рассерженные осы. Сонхён знал Конхо всего ничего, но этот парень уже успел стать для него центром вселенной. Для Конхо этот вечер был просто эпизодом в долгом отпуске. А для Сонхёна? Сонхён чувствовал, что если завтра Конхо скажет: «Эй, прости, я просто перепил газировки и расчувствовался», то его мир, который и так держался на честном слове, просто разлетится в щепки. Он вспомнил Конхо в Сеуле — на тех фото, что он видел. Красивый, окруженный толпой людей, яркий. И он — Сонхён, который умеет только полоть сорняки и таскать мебель. «Он посчитает это ошибкой. Точно посчитает», — прошептал Сонхён, и его голос дрогнул. — «Такие, как он, не влюбляются в таких, как я. Это просто была красивая ночь, а завтра взойдет солнце, и он снова станет просто гостем, которому скоро пора уезжать». Он сидел так до самого рассвета, чувствуя, как внутри него растет огромная, тяжелая пустота. Ему было страшно, что это единственное воспоминание о близости с Конхо так и останется самым ярким и одновременно самым болезненным моментом в его жизни. Сонхён понимал: его сердце слишком долго было закрытым, и теперь, когда Конхо выломал дверь, защищаться было уже поздно. Сонхён чувствовал себя абсолютно беззащитным. Вся та уверенность, которую Конхо в него вдохнул в клубе, рассыпалась. Он снова был тем самым «деревенским дураком», который влюбился в солнце, забыв, что солнце светит всем, а не только ему одному. В соседней комнате послышался тяжелый вздох спящего Джухуна — тот, кажется, наконец провалился в глубокий сон после всех приключений. Сонхён знал: он не сомкнет глаз до рассвета. Ему нужно было увидеть Конхо. Увидеть его глаза при свете дня, чтобы понять — подарили ли ему надежду или окончательно разбили сердце.  Рассвет в Хахве наступил слишком быстро. Солнечные лучи, пробивающиеся сквозь занавески, казались Конхо издевательски яркими для человека, который проспал от силы пару часов. На кухне уже вовсю хозяйничала бабушка. Запах свежих лепешек и наваристого супа заполнил весь дом. Конхо вышел, щурясь от света, и сел за стол, чувствуя себя так, будто его вчера переехал тот самый скутер Мартина. — Ну что, проснулся, полуночник? — бабушка поставила перед ним тарелку, пытливо вглядываясь в его лицо. — Вид у тебя такой, будто ты всю ночь на холме с привидениями шептался, а не на танцах был. — Всё нормально, бабуль, — Конхо попытался улыбнуться, но вышло криво. — Просто музыка была громкая. — Смотри мне, Конхо-я, признавайся честно: не пил там ничего крепче сока? А то знаю я этих деревенских парней, мигом городскому голову вскружат. — Нет, бабуль, всё в порядке. Пить там было особо некогда, — он помешивал чай, глядя в одну точку. — Музыка, танцы... Сонхён и Джухун тоже были. Бабушка покачала головой, посмеиваясь, но Конхо было не до смеха. Внутри всё еще сидел тот самый колючий страх, который он не мог унять всю ночь. Он посмотрел на бабушку — она прожила в этой деревне всю жизнь, видела сотни судеб. Кому, как не ей, знать, как тут всё устроено? — Бабуль, — начал он, стараясь, чтобы голос звучал максимально отстраненно, как будто он спрашивает о сюжете старой дорамы. — А вот... в Хахве люди вообще... они сильно смотрят на то, кто с кем дружит? Ну, я имею в виду, бывает ли такое, что люди ведут себя не так, как все от них ждут? Бабушка Ан замерла, внимательно посмотрев на внука. — О чем это ты, Конхо-я? — Ну, например, — он сглотнул, чувствуя, как ладони потеют. — Если парню нравится... не та девушка, которую ему прочат. Или если он вообще не по девушкам. В Сеуле это... ну, бывает по-разному. А здесь? Как бы на это посмотрели? Он затаил дыхание. В голове крутился образ Сонхёна: его смущение, его брезгливость к поцелую Соми и тот тихий шепот: «Это потому что я тебе тоже...?». — Хахве — место старое, — медленно начала бабушка, и её голос стал непривычно серьезным. — Здесь люди любят, чтобы всё было «как у людей». Чтобы свадьба, дети, огород. Но сердце-то, Конхо, оно же не по уставу бьется. Я за свои годы всякое видела. Были и те, кто уезжал, потому что им тесно было, и те, кто оставался и жил... по-своему, тихо. Она потянулась через стол и накрыла его руку своей теплой, морщинистой ладонью. — Главное, внучок, это чтобы человек не мучился. Если кто-то кому-то по душе пришелся, то это дар, а не проклятие. Глупцы будут судачить, это верно. Но разве жизнь проживаешь для соседей? Конхо опустил голову. Слова бабушки были мягкими, но они не давали прямого ответа. «Дар, а не проклятие». А что, если для Сонхёна это станет именно проклятием? Что, если он, Конхо, просто уедет в свой Сеул, оставив парня здесь один на один с разбитым сердцем? — Сонхён... — Конхо запнулся. — Он ведь очень добрый. И ранимый. Я бы не хотел, чтобы над ним смеялись. — Сонхён — как кремень, — отрезала бабушка. — Он кажется мягким, но внутри у него стержень. Ты за него не бойся. Ты за себя бойся. Сонхён если полюбит, так до конца. Конхо замолчал. Еда в тарелке окончательно остыла. Конхо вышел из дома бабушки Ан с тяжелым чувством в груди. Слова бабушки всё еще эхом отдавались в голове, но сейчас его больше волновало то, что он увидит в глазах Сонхёна. Он надеялся, что этот утренний воздух развеет ночные сомнения, но чем ближе он подходил к знакомой калитке, тем сильнее сжималось горло. У дома семьи Ом было непривычно тихо. На крыльце, прислонившись спиной к косяку, сидел Джухун. Он выглядел помятым: волосы взъерошены, под глазами залегли тени — последствия вчерашней настойки явно давали о себе знать. Увидев Конхо, он не расплылся в своей обычной хитрой улыбке, а лишь глухо откашлялся и выпрямился. — А, это ты, — голос Джухуна звучал хрипло. — Рано ты сегодня. Конхо замер у первой ступеньки, заглядывая за спину старшего брата. — Привет. Я… я зашел проведать. Как ты? — Жить буду, хотя голова считает иначе, — Джухун поморщился от яркого света. Он засунул руку в карман куртки и вытащил оттуда очки Конхо. — Вот. Сонхён просил передать. Конхо медленно протянул руку и взял очки. Они были прохладными, но ему казалось, что они всё еще хранят тепло волос Сонхёна. Он смотрел на тонкую оправу и чувствовал, как внутри нарастает холодная пустота. Сонхён не вышел сам. Он даже не оставил их на видном месте, он попросил брата их «вернуть», будто это была просто забытая вещь, которую нужно поскорее отдать владельцу, чтобы больше ничего не связывало. — А он сам где? — Конхо постарался, чтобы голос звучал ровно, но предательская дрожь всё же проскользнула. — Сказал, что у него много дел в саду у дедушки, — Джухун внимательно посмотрел на Конхо, и в его взгляде промелькнуло что-то похожее на сочувствие. — Ушел еще на рассвете. Сказал, что сегодня будет занят до самой ночи. Конхо сжал очки в ладони так сильно, что дужки едва не хрустнули. «Скрывается», — пронеслось в голове. — «Он думает, что я жалею о том, что сделал. Или, что еще хуже, он сам жалеет». Он представил, как Сонхён всю ночь мучил себя мыслями о том, что поцелуй был ошибкой, и от этой мысли Конхо стало почти физически больно. Ему хотелось ворваться в этот сад, найти его среди яблонь и встряхнуть за плечи, заставляя поднять глаза. — Понятно, — Конхо опустил руку с очками. — Слушай, Джухун… Передай ему кое-что. Джухун вопросительно приподнял бровь. — Скажи ему, что я буду ждать его вечером на речке. Пусть приходит… если хочет, конечно. Я не буду заставлять. Конхо не стал дожидаться ответа. Он развернулся и быстро зашагал прочь, чувствуя на себе тяжелый взгляд Джухуна. Он не знал, передаст ли брат эти слова, и не знал, хватит ли у Сонхёна смелости прийти. Конхо не вернулся домой. Ноги сами несли его по знакомой тропе мимо сосен к тому самому обрывистому берегу, где они с Сонхёном впервые смотрели на воду. Ему казалось, что если он сейчас зайдет в дом и сядет за стол, тишина в комнате просто раздавит его. Он сел на траву, прислонившись спиной к поваленному дереву. Очки, которые Джухун вернул ему, он вертел в руках, разглядывая каждую царапинку на оправе. Солнце еще стояло высоко, заливая реку золотистым светом, но Конхо этого не видел. Перед глазами стоял Сонхён: в той облегающей черной футболке, со смущенной улыбкой и покрасневшей от его поцелуя щекой. «Почему он их отдал?» — этот вопрос долбил в висках. — «Неужели я так сильно его напугал? Или он решил, что я просто играю в городского красавчика, которому стало скучно?» Время в Хахве тянулось медленно, как патока. Конхо видел, как тени от деревьев становятся длиннее, как солнце медленно сползает за холмы, окрашивая небо в тревожный багрянец. Мимо пролетали стрекозы, где-то вдалеке слышался лай собак, но здесь, у воды, всё замерло. Конхо не уходил. Он сидел, не шевелясь, чувствуя, как дневной зной сменяется вечерней прохладой. Его дорогая одежда уже пропиталась запахом речной тины и хвои. Наступили сумерки. Горизонт окрасился в глубокий фиолетовый, а первые звезды начали робко проглядывать сквозь синеву. Конхо то и дело поглядывал на тропинку, ведущую к деревне. Каждый шорох в кустах, каждый всплеск рыбы в реке заставлял его вздрагивать и выпрямлять спину. «Он придет. Он не может не прийти», — шептал он сам себе, сжимая в кармане холодный металл очков. Но небо становилось всё темнее. В Хахве ночь наступает внезапно: один миг — и ты уже не видишь собственных ладоней. Очертания берега размылись, река превратилась в черное зеркало, отражающее холодный блеск луны. Стало совсем тихо. Сонхёна не было. Конхо почувствовал, как к горлу подкатывает комок. Холодный ночной воздух пробирался под куртку, но внутри жгло гораздо сильнее. Он просидел здесь весь день, от самого завтрака до полной тьмы, надеясь на один единственный силуэт в конце тропинки. Он посмотрел на свои часы — цифры светились призрачным зеленым светом. Было уже совсем поздно. В деревне в это время обычно гасили свет. — Значит, всё-таки ошибка, — вслух произнес Конхо, и его собственный голос показался ему чужим и жалким в этой пустоте. Конхо встал, чувствуя, как затекли ноги. Он в последний раз оглянулся на пустую тропинку, ведущую к деревне. Там не было ни души. Лишь тени деревьев качались на ветру, насмехаясь над его ожиданием. *** Джухун зашел в комнату брата, когда солнце уже начало клониться к закату. Сонхён сидел на кровати, бездумно перебирая пальцами край одеяла. Вид у него был такой, будто он только что вернулся с похорон собственных надежд. — Сонхён-а, — Джухун прислонился к дверному косяку, сложив руки на груди. — Видел я твоего Конхо. Сонхён вздрогнул, и в его глазах на мгновение вспыхнул такой отчаянный интерес, который он не смог скрыть даже под маской равнодушия. — Он просил передать, что будет ждать тебя вечером на речке. Сказал… — Джухун нахмурился, вспоминая серьезный тон городского парня, — ему нужно, чтобы ты пришел. Если хочешь, конечно. Как только дверь за братом закрылась, Сонхён вскочил. Сердце забилось так сильно, что стало трудно дышать. «Он ждет. Он не забыл.» — эта мысль ослепила его, как вспышка молнии. Сонхён кинулся к шкафу, лихорадочно вытаскивая чистую футболку. Он уже представлял, как побежит к берегу, как увидит Конхо, как они поговорят… Но на полпути к двери он замер. А что, если Конхо ждет его, чтобы просто… объясниться? Чтобы сказать: «Послушай, Сонхён, ты хороший парень, но давай забудем про вчерашнее.» Рука Сонхёна, занесенная над дверной ручкой, медленно опустилась. Холодный липкий страх сковал внутренности. «Он позовет меня, чтобы попрощаться. Чтобы расставить точки. Ему неудобно из-за того, что произошло, и он хочет сделать всё правильно, по-сеульски вежливо». Сонхён сел обратно на край кровати, чувствуя, как его снова накрывает волна безнадежности. «Нет, я не смогу это услышать. Лучше пусть всё останется так, в этой тишине». Прошло полчаса. В комнате начали сгущаться сумерки. Сонхён подошел к окну и посмотрел в сторону реки. Там, за холмом, Конхо сейчас сидел один. Конхо, который надел на него свои очки. Конхо, который поцеловал его щеку так бережно, будто он был самым ценным сокровищем в мире. — Я должен идти, — прошептал Сонхён в пустоту. — Даже если это конец, я не могу его там оставить. Он снова схватил куртку, быстро выбежал из комнаты, проскочил мимо Джухуна, который что-то жевал на кухне, и вылетел во двор. Он добежал до калитки, уже готовый сорваться на бег в сторону берега… и снова остановился. Ночная тишина Хахве вдруг показалась ему угрожающей. Он представил себя со стороны: деревенский парень, который напридумывал себе сказку. А Конхо — он просто гость. Он уедет. Через неделю, через две. А Сонхёну здесь оставаться. Если он пойдет сейчас на речку и позволит этому чувству расцвести еще сильнее, то когда Конхо уедет, от Сонхёна вообще ничего не останется. «Я не смогу. Я просто не вынесу этого взгляда», — Сонхён почувствовал, как на глаза наворачиваются слезы. Ему казалось, что если он сделает еще один шаг за калитку, его сердце просто разорвется от страха и любви одновременно. Сонхён медленно опустился на старую деревянную скамью прямо у крыльца. Ноги его больше не держали. В Хахве наступила та самая глухая, бархатная ночь, которую он всегда любил, но сейчас эта тишина казалась ему враждебной. Она будто сдавливала его со всех сторон, оставляя один на один с этой невыносимой правдой: он влюбился. Влюбился так сильно и безнадежно, что это физически причиняло боль. Первая слеза скатилась по щеке, оставляя горячий след. Сонхён судорожно вздохнул, пытаясь сдержать всхлип, но плотина рухнула. Он закрыл лицо ладонями, и плечи его мелко задрожали. Он плакал тихо, почти беззвучно, как умеют плакать только те, кто привык скрывать свои чувства годами. Это были слезы отчаяния и обиды на самого себя. За то, что он такой «неправильный» для этой деревни. За то, что позволил себе поверить в сказку, которую привез с собой этот сеульский парень в дорогих кроссовках и с идеальной улыбкой. «Зачем ты это сделал, Конхо-я?» — крутилось у него в голове. — «Зачем надел на меня свои очки? Зачем коснулся моей щеки? Ты уедешь, ты забудешь этот запах сосен и этот клуб на отшибе… а я останусь здесь. С этой пустой скамейкой и твоим поцелуем, который будет жечь мне кожу до конца жизни». Сонхён чувствовал себя бесконечно одиноким. Ему казалось, что он стоит на краю обрыва, и единственный человек, который может его удержать, сейчас сидит на берегу реки и, скорее всего, злится или разочарованно качает головой, глядя на пустую тропинку. Каждый раз, когда Сонхён вспоминал тепло губ Конхо, его сердце делало болезненный кульбит. Он так сильно хотел быть там, рядом с ним. Хотел прижаться к той самой серой толстовке и просто молчать. Но страх — липкий, холодный страх того, что всё это окажется лишь мимолетным капризом городского гостя — намертво пригвоздил его к этой скамейке. — Какой же я трус, — прошептал он сквозь слезы, размазывая их по лицу тыльной стороной ладони. — Какой же я жалкий трус… Ночная прохлада начала пробираться под одежду, но Сонхён не двигался. Он сидел в темноте, слушая, как где-то в доме мерно тикают часы, и оплакивал то самое счастье, к которому он побоялся просто протянуть руку. Скрип кухонной двери прозвучал в ночной тишине Хахве неожиданно громко. Джухун вышел на крыльцо, всё ещё дожевывая кусок домашнего пирога. Он остановился, глядя сверху вниз на сгорбленную фигуру брата, чьи плечи всё еще мелко подрагивали от тихих слез. Джухун вздохнул, и в этом вздохе не было злости — только усталость человека, который сам слишком долго прятал свои чувства за колючими шутками. — Сонхён-а, — позвал он, и голос его прозвучал непривычно твердо. Сонхён вздрогнул, поспешно вытирая лицо рукавом кофты, и попытался встать, чтобы уйти в дом, но Джухун преградил ему путь. — Хён, я просто… я сейчас пойду спать, — пробормотал Сонхён, не поднимая глаз. — Никуда ты не пойдешь, — Джухун подошел ближе и бесцеремонно взял брата за плечо, заставляя его выпрямиться. — Хватит. Ты сидишь здесь и изводишь себя. Думаешь, я не видел, как ты метался по комнате? — Я не могу, хён… — голос Сонхёна снова надломился. — Он ждет меня из вежливости. Ему просто неловко за вчерашнее. Я приду, и он скажет, что нам не стоит… — Сонхён, посмотри на меня, — Джухун встряхнул его, заставляя встретиться взглядами. — Этот сеульский модник просидел на берегу весь день. Весь. День. Я ходил мимо к Мартину два часа назад — он всё еще там. Думаешь, человек будет кормить комаров ради вежливости? Сонхён замер, и его глаза расширились. Внутри него снова вспыхнула та самая искра, которую он так старательно тушил слезами. — Он всё еще там? — Ждет тебя, идиота, — Джухун развернул брата лицом к калитке и легонько подтолкнул в спину. — Вставай. Давай, шевели ногами. Если ты сейчас не пойдешь, ты будешь жалеть об этом. — Хён, ты не понимаешь… мне страшно… — Сонхён всхлипнул, замирая у калитки. Джухун подошел вплотную, и его взгляд внезапно смягчился, хотя голос оставался твердым. — Страшно — это промолчать пять лет и просыпаться с дырой в груди, Сонхён-а. Вот это страшно. А пойти и узнать правду — это единственный выход.  Сонхён сделал шаг, потом еще один, всё еще сомневаясь. Но Джухун не отступал. Он пошел следом за ним до самой калитки, словно конвоир, не давая Сонхёну возможности снова свернуть в сторону дома. — Иди, — добавил Джухун, открывая перед ним калитку. — И не смей возвращаться, пока не поговорите. Я запру дверь, так и знай. Сонхён посмотрел на брата, увидел в его глазах ту самую поддержку, которую Джухун раньше выражал только подзатыльниками, и вдруг… сорвался с места. Сначала он шел быстрым шагом, но уже через пару метров перешел на бег. Страх никуда не делся, но теперь вперед его гнало осознание: Конхо там. В темноте, у холодной воды, он всё еще ждет именно его, Сонхёна. И это знание придавало ногам такую легкость, какой он не чувствовал никогда в жизни.