Привкус лета

Август в Хахве догорал медленно, как фитиль старой масляной лампы. Воздух стал гуще, в нем поселился запах сухой травы, спелых яблок и той особенной, едва уловимой прохлады, которая намекала: лето пакует чемоданы. Для Сонхёна и Конхо эти последние недели пролетели как один бесконечный, залитый солнцем кадр из старой кинопленки. Они почти не расставались. Они встречали рассветы, когда туман еще стелился над водой, и засиживались до глубокой ночи, обсуждая всё на свете — от устройства черных дыр до того, какой кофе в Сеуле самый невкусный. Сонхён заметно изменился. В его движениях появилось больше уверенности, а во взгляде — решимости, которой раньше не хватало. В один из таких вечеров, когда цикады стрекотали особенно надрывно, Сонхён сидел на качеле, лениво перебирая пальцами канат. Конхо стоял сзади, слегка раскачивая его, и его ладони привычно покоились на плечах Сонхёна. — Знаешь, — тихо начал Сонхён, глядя на то, как первый желтый лист медленно опускается в реку. — Я много думал о том, что сказал Джухун. Про проверку расстоянием. Конхо замер, его пальцы чуть сильнее сжали ткань футболки Сонхёна. — И что ты придумал? Сонхён глубоко вздохнул. В его голове уже давно созрел план, который пугал и будоражил одновременно. Зима в Корее — время вступительных экзаменов, время, когда решаются судьбы. — Я не хочу на педагогический в соседний город, Конхо. Я подам документы в Сеул. В университет Кёнхи или даже в Ёнсе. Я хочу изучать литературу там... где смогу видеть тебя чаще, чем раз в месяц. Конхо обошел качели и присел перед Сонхёном на корточки, точь-в-точь как Мартин тогда перед Джухуном. Он взял его руки в свои и заглянул в глаза — серьезно, без тени привычной иронии. — Это будет сложно, Сонхён-а. Конкуренция там сумасшедшая. Ты уверен? Ты же знаешь, я буду поддерживать тебя, даже если ты останешься здесь, но... — Я уверен, — твердо перебил его Сонхён, и в его глазах Конхо увидел тот самый огонек, который зажегся в день постройки качели. — Я не хочу просто ждать твоих выходных. Я хочу сам строить свое будущее. И я хочу, чтобы оно было в одном городе с тобой. Конхо улыбнулся — медленно, широко, чувствуя, как внутри разливается гордость за этого тихого парня из Хахве. Он притянул Сонхёна к себе, обнимая его за талию и утыкаясь лбом в его лоб. — Тогда готовься. Сонхён рассмеялся, прижимаясь к Конхо. Август заканчивался, и впереди их ждала долгая, холодная зима с учебниками и тестами, но сейчас, под сенью старого дуба, им казалось, что они справятся с чем угодно. *** Август выдыхал последнее тепло, и сумерки сгущались над Хахве, превращая знакомые тропинки в таинственные коридоры, залитые мягким сиреневым светом. Конхо и Сонхён не спеша шли в сторону дома семьи Ом, стараясь растянуть эти метры как можно дольше. Конхо шел непринужденно, закинув руки за голову, но то и дело бросал на Сонхёна взгляды, полные того самого сеульского прищура, от которого у парня внутри всё завязывалось в узел. — Значит, литература в Сеуле? — Конхо вдруг остановился прямо посреди дороги, заставляя Сонхёна тоже замереть. — Представляю тебя там. Будешь сидеть в какой-нибудь модной библиотеке с серьезным видом, а все девчонки с курса будут гадать, о чем думает этот загадочный парень. Сонхён почувствовал, как знакомый жар мгновенно приливает к лицу. Несмотря на то что за это лето они пережили сотни признаний и касаний, он всё еще оставался тем самым застенчивым Сонхёном. — Перестань, — пробормотал он, опуская голову и пытаясь спрятать лицо в воротнике футболки. — Никто не будет на меня смотреть. Я еду туда учиться, а не… привлекать внимание. Конхо шагнул ближе, сокращая расстояние до минимума. Он протянул руку и осторожно заправил выбившуюся прядь волос Сонхёна ему за ухо. Пальцы Конхо на секунду задержались на горячей коже. — Ну да, конечно, — в голосе Конхо послышалась лукавая усмешка. — Рассказывай мне сказки. У тебя сейчас уши горят так ярко, что ими можно дорогу освещать вместо фонарей. И это при том, что я еще даже не начал говорить, как сильно ты мне нравишься в этом свете. Уши Сонхёна, и без того пунцовые, стали почти бордовыми. Его открытый взгляд, лишенный всяких преград, сейчас метался от пуговиц на рубашке Конхо до его улыбающихся губ. Его глаза казались еще более беззащитными и глубокими. — Ты невыносим, Конхо-я, — выдохнул Сонхён, наконец решившись посмотреть ему прямо в глаза. — Ты специально это делаешь? Чтобы я в Сеуле вообще дар речи потерял? — Специально, — честно признался Конхо, не убирая руки. — Хочу, чтобы ты привык. Чтобы, когда мы будем гулять по реке Хан, ты не падал в обморок каждый раз. Сонхён только тихо охнул, не находя слов. Конхо рассмеялся — тем самым чистым, звонким смехом, который Сонхён полюбил больше всех звуков в мире. Он притянул Сонхёна к себе, прижимая его голову к своему плечу. Они дошли до самой калитки в полной тишине, нарушаемой только их общими шагами. Перед тем как войти, Сонхён обернулся. — Конхо… я правда справлюсь? С экзаменами? Конхо серьезно кивнул, сжимая его ладонь. — У тебя нет выбора. Я уже присмотрел одну кофейню рядом с университетом Кёнхи. Мы должны там выпить латте этой зимой.  Сонхён кивнул, чувствуя, как страх перед Сеулом отступает, вытесненный этим простым и твердым «мы». Сонхён уже потянулся к щеколде калитки, чтобы проскользнуть во двор, как вдруг замер. Из глубины сада, там, где под старым навесом обычно стоял мопед, донеслись приглушенные голоса. В ночной тишине Хахве звуки разносились отчетливо, и ошибиться было невозможно: это были Джухун и Мартин. Конхо тоже затих, невольно подавшись вперед. — …Да не в деньгах дело, придурок, — голос Джухуна прозвучал хрипло, с той самой надтреснутой ноткой, которую Сонхён слышал всего пару раз в жизни. — Я просто не представляю, как буду заходить в мастерскую к Джеймсу, а там нет твоего дурацкого смеха. Кто мне будет ключи не те подавать? Послышался короткий, невесомый смешок Мартина — грустный и теплый одновременно. — Будешь звонить мне по видеосвязи. Буду тебе из Токио орать под ухо, какой болт крутить. Подумаешь, пара тысяч километров… Это же как отсюда до Сеула, только с морем посередине. Сонхён почувствовал, как у него защемило в груди. Он посмотрел на Конхо и увидел в его глазах то же самое понимание: они подслушивали что-то очень личное, что-то, что принадлежало только этим двоим. — Море — это не «подумаешь», — огрызнулся Джухун, но в его тоне уже не было злости, только бесконечная усталость. — Ты там себе найдешь каких-нибудь дизайнеров в узких штанах, и забудешь, как пахнет солярка в нашем гараже. — Никогда не забуду, — голос Мартина стал совсем тихим, почти шепотом, от которого у Сонхёна поползли мурашки по предплечьям. — И тебя не забуду. Слышишь? Наступила долгая пауза. Слышно было только, как шелестит листва и как где-то в траве надрывно поет сверчок. Сонхён не видел их, но отчетливо представлял: как Мартин, наверное, сейчас сжимает плечо Джухуна, а тот упрямо кусает губу, пытаясь не выдать своего волнения. Конхо мягко коснулся локтя Сонхёна, кивком головы указывая на тропинку в обход. Он понимал, что сейчас — не лучшее время, чтобы заваливаться во двор с шумом. — Пойдем, — одними губами прошептал Конхо. — Дадим им побыть вдвоем. Они осторожно, стараясь не скрипеть гравием под подошвами, отошли от калитки. Сонхён шел, чувствуя странную смесь грусти и благодарности. Грусти — за брата, которому предстояло пережить долгую разлуку, и благодарности — за то, что его собственное «море» оказалось гораздо ближе, всего в нескольких часах на автобусе. *** Темнота в саду, казалось, стала еще гуще, поглощая очертания старого мопеда, у которого они стояли. Джухун сидел на низком табурете, нервно крутя в руках какой-то старый гаечный ключ, а Мартин возвышался над ним, прислонившись к деревянной опоре навеса. — Значит, сразу после августа? — голос Джухуна прозвучал натянуто, как струна. — Не в феврале, не к началу семестра? — Мама настаивает, Джухун-а, — Мартин вздохнул, и в этом вздохе слышалась вся тяжесть его бессилия перед решением взрослых. — Говорит, мне нужно «акклиматизироваться». Пожить у сестры, привыкнуть к шуму Токио, подтянуть язык... Она нашла мне какие-то курсы при университете. Сентябрь, октябрь, ноябрь — я буду просто зубрить иероглифы. Джухун резко вскинул голову, и в свете луны его глаза сверкнули холодным огнем. — Привыкнуть к городу? А к тому, что тебя здесь не будет, мне как привыкать? Тоже на курсы записаться? Джухун резко вскочил с табурета, едва не опрокинув его. Гаечный ключ с тяжелым звоном отлетел в сторону, ударившись о бетонный пол гаража, но Джухун даже не вздрогнул. Его грудь тяжело вздымалась, а пальцы сжались в кулаки так, что затрещали суставы. — Ты хоть слышишь себя, Мартин? — голос Джухуна сорвался на рык. — «Привыкнуть к городу»! «Подтянуть язык»! Это твоя мать так говорит, а ты повторяешь! Ты хоть раз сказал ей «нет»? Хоть раз сказал, что у тебя здесь жизнь, что здесь… — он запнулся, не в силах выговорить «мы», — что здесь я?! Мартин тоже поднялся, его лицо в лунном свете казалось каменной маской. — Ты же знаешь, что у меня нет выбора. Она оплачивает учебу, она всё подготовила. Что я должен был сделать? Устроить скандал и остаться здесь чинить мопеды до конца жизни? — А чем тебе мопеды не угодили?! — Джухун шагнул вплотную к Мартину, почти упираясь пальцем ему в грудь. — Ах, ну да, ты же у нас теперь великий дизайнер, тебе Токио подавай, огни большого города! А я здесь так, декорация для твоего «провинциального лета», да? Поразвлекался и свалил «акклиматизироваться»? — Не смей так говорить! — Мартин перехватил его руку, сжимая запястье. Его голос дрожал от сдерживаемой обиды. — Ты прекрасно знаешь, что это не так! Я землю рою, чтобы мы… — Чтобы что? — Джухун резко вырвал руку. Его глаза лихорадочно блестели. — Чтобы я сидел здесь и ждал твоего звонка раз в неделю? Чтобы я смотрел, как ты обрастаешь новыми друзьями, новыми шмотками, новыми словами, пока я здесь гнию в этой тишине? Ты уезжаешь за три месяца до экзаменов! Ты даже не увидишь, как Сонхён будет поступать! Ты просто… ты просто бросаешь нас всех, Мартин. — Я не бросаю! — выкрикнул Мартин, и его голос эхом отразился от стен сарая. — Я пытаюсь выжить! В этой дыре у нас нет будущего, Джухун! Если я не уеду сейчас, я застряну здесь навсегда, как Джеймс, как все остальные! — Значит, мы для тебя — дыра? — Джухун горько усмехнулся, и эта усмешка была страшнее любого крика. — Понятно. Спасибо, что прояснил. — Джухун, стой! — Мартин попытался схватить его за край куртки. — Джу, я не это имел в виду! Поговори со мной! — Поговори со своей мамой, — бросил Джухун, не оборачиваясь. — У тебя с ней отлично получается договариваться. А со мной говорить не о чем. Вали в свой Токио. Хоть завтра. Он скрылся в темноте дома, с грохотом захлопнув за собой дверь. Мартин остался стоять один под холодным светом луны, тяжело дыша. В саду снова воцарилась тишина, но теперь она была не уютной, а рваной и болезненной, пахнущей первой настоящей ссорой, которую не так-то просто было загладить. *** Сонхён зашел в дом максимально тихо, стараясь, чтобы половицы не предательски не скрипнули под ногами. В коридоре стояла тяжелая, гнетущая тишина, нарушаемая только мерным тиканьем настенных часов. Дверь в комнату Джухуна была плотно закрыта, но из-под неё не пробивалось ни полоски света. Сонхён замер у порога, прикусив губу. Он всё еще слышал в ушах резкий голос брата и ту обиду, которая сквозила в каждом слове Мартина. Сердце колотилось где-то в горле. Обычно он не решался беспокоить Джухуна, когда тот был в ярости, но сегодня что-то внутри заставило его поднять руку и тихо постучать. — Хён? Ты спишь? — прошептал он. Ответа не последовало, но Сонхён услышал шорох одеяла. Он осторожно толкнул дверь. Джухун сидел на кровати, сгорбившись, уперев локти в колени и зарывшись пальцами в волосы. Он даже не поднял головы, когда младший брат вошел и сел на край стула у окна. — Уходи, Сонхён-а, — голос Джухуна был глухим и надтреснутым. — Не сейчас. — Я всё слышал, — тихо признался Сонхён, глядя на темный силуэт брата. — На улице. Мы с Конхо как раз возвращались. Джухун наконец поднял голову. В полумраке его глаза казались черными провалами. Он горько усмехнулся: — Ну, поздравляю. Увидел, какой твой старший брат идиот?  Сонхён молчал мгновение, собираясь с духом. Он чувствовал, что сейчас между ними происходит что-то важное, чего не было все эти годы. — Ты наорал на него, потому что тебе страшно, — твердо сказал Сонхён. — Тебе страшно, что он уедет, и ты останешься один. Так же, как мне было страшно, когда Конхо только приехал. Джухун замер, медленно переводя взгляд на брата. Он привык считать Сонхёна маленьким, книжным мальчиком, которого нужно защищать, но сейчас перед ним сидел человек, который понимал его лучше, чем он сам. — Он уезжает в Токио, Сонхён, — Джухун сжал кулаки, и его голос снова задрожал. — Это конец. Он там станет кем-то другим. А я... я так и буду крутить гайки в Хахве. Я просто не хочу смотреть, как он медленно забывает, кто я такой. — Он не забудет, — Сонхён пересел со стула на кровать, поближе к брату, и неловко положил руку ему на плечо. — Ты видел, как он на тебя смотрел, когда вешал качели? Как он держал тебя, когда ты лез на дерево? Люди не забывают тех, ради кого готовы рискнуть головой. Джухун тяжело вздохнул, и это было похоже на то, как из проколотого мяча выходит воздух. Вся его злость испарилась, оставив только горькую, серую пустоту. — Хён, — Сонхён замялся, но всё же решил договорить. — Я ведь тоже... я тоже хочу уехать. Зимой. В Сеул. К Конхо. Джухун резко повернулся к нему, его глаза округлились от удивления. Новость о младшем брате ударила не меньше, чем отъезд Мартина. — И ты туда же? — выдохнул он, но в этом вопросе уже не было агрессии. Только бесконечное одиночество. — Я не бросаю тебя, — Сонхён сжал плечо брата сильнее. — И Мартин не бросает. Просто Хахве для нас стало маленьким. Но это не значит, что мы перестанем быть семьей. Ты ведь сам учил меня быть сильным, помнишь? Так почему ты сам сейчас сдаешься? Джухун долго молчал, глядя в окно на луну, которая всё так же холодно освещала пустой двор. — Мал ты еще, чтобы меня поучать, — буркнул Джухун, но Сонхён услышал в его голосе слабую тень прежней теплоты. Джухун убрал ладони от лица, и Сонхён увидел, что взгляд брата стал совсем мягким, лишенным привычной колючей защиты. Сонхён, почувствовав, что стена льда между ними окончательно растаяла, забрался на матрас с ногами. Он сел в самом углу, плотно прижавшись спиной к прохладной стене, подтянув колени к подбородку. В комнате горела только настольная лампа, отбрасывая длинные тени, и в этом полумраке признания давались легче. — Знаешь... — Джухун заговорил тихо, глядя на свои натруженные руки. — Дело ведь не в Токио. Дело в том, какой он. Мартин... он ведь как стихия. Громкий, вечно лезет куда не просят, смеется так, что уши закладывает. Я иногда смотрю на него и не понимаю, как в одном человеке может быть столько жизни. Он хороший, Сонхён-а. По-настоящему хороший. Джухун горько усмехнулся, качнув головой. — Он заставляет меня чувствовать себя... живым. Кем-то, кто тоже может мечтать. И от этого еще больнее. Я смотрю на него и боюсь, что в огромном Токио его этот свет просто... ну, он станет обычным. Или он найдет кого-то, кто светит так же ярко, как он. А я останусь здесь. Сонхён слушал, не перебивая. Он впервые видел брата таким — беззащитно влюбленным и напуганным. Ему вдруг стало так понятно это чувство, что слова сами сорвались с губ. — Я понимаю тебя, хён. Правда. С Конхо... с ним всё так же, только по-другому. Сонхён чуть сильнее прижался к стене, чувствуя, как краснеют не только уши, но и щеки. — Он ведь из Сеула, он видел столько всего. Он умный, стильный, у него тысячи идей в секунду. Когда он только приехал, я думал: «Зачем ему я? Тихий парень, который только и делает, что читает книги и прячется от людей». Но он... он увидел во мне что-то, чего я сам не видел. Он не просто хороший, он — как первый глоток воздуха после долгой засухи. С ним я перестал бояться собственного голоса. Сонхён замолчал на мгновение, перебирая край своей футболки. — И мне тоже страшно, хён. Страшно, что в Сеуле он поймет, что я слишком простой для его жизни. Но потом я вспоминаю, как он смотрел на меня сегодня на качелях. Или как он терпит мои долгие рассказы о книгах, которые ему не особо интересны, просто чтобы послушать мой голос. И я понимаю... если это по-настоящему, то расстояние — это просто цифры. Джухун поднял глаза на брата. В комнате повисла тишина — не та, от которой хочется убежать, а та, в которой рождается самое важное понимание. — Мы с тобой два сапога пара, Сонхён-а, — Джухун слабо улыбнулся, и на этот раз улыбка дошла до его глаз. — Влюбились в парней, которым тесно в нашей деревне. — Значит, нам нужно просто стать достаточно сильными, чтобы не бояться их отпускать, — серьезно ответил Сонхён. — И достаточно смелыми, чтобы идти за ними. Джухун долго молчал, переваривая эти слова. Потом он решительно поднялся с кровати, выпрямился и похлопал брата по колену. — Ладно, философ. Спасибо. Кажется, мне действительно пора идти. А то Мартин там, наверное, уже весь гараж слезами залил или, чего доброго, решил пешком в Токио уйти от обиды. Джухун вышел из комнаты, и Сонхён услышал, как хлопнула входная дверь. Он остался сидеть у стены, чувствуя, как на душе стало удивительно легко.