ТЁМНАЯ КНИГА ЗАРИ

О начале служения, о городе Зари и о том, каким он был прежде, чем стал тем, чем стал

Здесь начинается исповедь того, кто служил при дворе Императора Кровавого Камня, и кто видел, как гаснет свет на востоке мира. Да простят меня боги — те из них, что ещё слышат молитвы. Если таковые остались.

      Я начну с запаха, потому что запах — это первое, что умирает в памяти, и последнее, что остаётся в душе. Когда я был молод — так молод, что кожа на руках ещё не знала шрамов, а разум не знал сомнений — город Зари пах горящим сандалом и морской солью, которую ветер пригонял с Нефритового моря в часы перед рассветом, в те моменты воздух становился почти ощутимым, как тонкая ткань, натянутая между ночью и утром. Это был запах благословения. Так я думал тогда. Так меня учили думать.       Великая Империя Зари стояла на краю мира — на том краю, откуда приходит свет, — и мы верили, что именно это делает нас избранными. Солнце рождалось над нашими башнями прежде, чем достигало любого другого народа под небесами. Боги видели наши лица первыми. Боги слышали наши молитвы первыми. Эта вера была проста, как камень, и так же тверда: мы — дети Зари, мы — хранители огня, нам предназначено нести свет во тьму. Я повторял это каждое утро, стоя на ступенях Золотого Храма, лицом к горизонту, и горло моё раскрывалось для молитвы так же естественно, как раскрывается бутон цветка для солнца. Я не задавал вопросов. Вопросы были не нужны там, где ответы давались богами.       Меня взяли в храм в шесть лет. Я не помню этого — или помню так смутно, что воспоминание больше похоже на сон чужого человека, — но старший жрец Йомандос рассказывал мне, что мои родители пришли на рассвете, держа меня за руки с двух сторон, и лица у них были спокойными, как у тех, кто уже принял решение и примирился с ним. Это было честью. Отдать первородного сына в служение Деве-из-Света было честью, которой удостаивались немногие семьи — только те, в чьей крови, по слову оракулов, текла древняя сила. Что это за сила — никто не объяснял мне до тех пор, пока я не стал достаточно стар, чтобы понять: объяснения никогда и не было, была только традиция, облачённая в язык тайны.       Йомандос учил нас так, как садовник ухаживает за деревьями: методично, терпеливо, с пониманием того, что плоды созреют не сразу. Он был высоким человеком, сухим и жёлтым, как пергамент, — кожа его казалась слишком тесной для костей, — и голос его звучал ровно, без интонаций, что придавало каждому его слову вес здорового жеребца. Он учил нас языкам: древнему диалекту Юи, ещё более древнему наречию Асшая, записям на базальте из Теневых Земель, где каждый знак вырезался в камне, а не писался на бумаге, как будто только твёрдость камня могла удержать смысл внутри знаков. Он учил нас астрологии и толкованию снов, изготовлению благовоний и проведению жертвоприношений, составлению гороскопов и чтению внутренностей животных, которых забивали на алтарях каждое новолуние. Кровь была привычной. Кровь была частью ритуала, частью языка, на котором мы разговаривали с богами. Я не думал о крови как о чём-то ужасном: она была красной и тёплой, и пахла медью, и это был запах разговора с небесами.       Город Зари в те годы — в мои молодые годы, до того, как всё переменилось, — был подобен живому существу. Я знаю, что это звучит обыденно – черта, которой можно описать все великие города от смертельных песков Серой Пустоши до горячего камня Земель варваров,

[Здесь, видимо речь идет об песках Красной Пустоши, что находятся под управлением Кваатийских городов, так как братьям из Цитадели известно, что Великая Империя Зари простиралась от Хребта Костей до конца Эссоса]

но позвольте мне быть точнее: он дышал. Улицы в нём были широки и мощены камнем цвета слоновой кости, который в лучах восходящего солнца делался почти нестерпимо белым, так что приходилось щурить глаза, проходя по рыночным площадям в утренние часы. Башни Императорского дворца поднимались над горизонтом, как персты, указующие в небо, и нестерпимо-яркое покрытие их из лакированного дерева и позолоченной меди отливало на закате красным и жёлтым, так что весь дворец казался горящим — не гибельным огнём, но радостным, торжественным, жертвенным. Вдоль каналов, проложенных ещё при первых Императорах, цвели деревья с мелкими белыми цветами, и в часы праздников горожане бросали эти цветы на воду, и вся поверхность канала делалась белой, как молоко, как пена, как первый свет утра. Я любил этот вид, я любил этот город. Я любил его, как любят мать, как любят само дыхание — не потому что выбрал это, а потому что иначе не умел.       Истинная Императрица тогда еще начинало свое короткое восхождение. Я должен назвать её, хотя это имя теперь горечью оседает у меня на языке. Её называли по-разному — Янтарной, Аметистовой, Хранительницей Зари — и каждое имя несло в себе свет, потому что она была светом. Не в переносном смысле, который используют придворные льстецы, говоря о государях. В каком-то другом смысле, более конкретном, более пугающем в своей конкретности. Когда она входила в зал, воздух вокруг неё казался чуть более чётким, чуть более насыщенным, как воздух после летней грозы. Это замечали все.       Я видел её однажды, в ранней своей юности, когда нас, учеников храма, вывели во внутренний двор дворца на Праздник Восхода. Она шла по саду в окружении женщин в белых и золотых одеждах, и садовые деревья вокруг неё цвели, хотя это было не то время года, когда они должны были цвести. Я не мог рассмотреть её лица — мы стояли далеко, и я был мал, — но форму её я запомнил: прямую, спокойную, с той особой неподвижностью в осанке, которая бывает только у людей, совершенно уверенных в том, что мир вокруг них устроен правильно. Позже я часто думал об этой её уверенности — о том, как несправедливо, что такая уверенность может быть сломана. О том, как страшно умирать, веря в правильность мира.       Моё возвышение произошло постепенно, как всё подлинное: без резких поворотов, без знамений, которые можно было бы распознать в момент их свершения. Я оказался хорошим учеником — нет, скорее, я оказался учеником с определённым талантом, который Йомандос называл «слышанием», хотя это слово не вполне передаёт смысл того, что он имел в виду. Когда другие ученики читали пророчества, записанные на базальтовых плитах, они видели текст. Я видел — и я затрудняюсь с описанием, потому что всякий раз, когда я пытаюсь описать это, слова делаются недостаточно точными — я видел что-то за текстом. Что-то, что двигалось за буквами, как тени двигаются за тканью, когда за ней стоит человек с факелом. Йомандос смотрел на меня после таких моментов с выражением, которое я сейчас, спустя столько лет, опознаю как предвкушение. Тогда я принял его за гордость наставника за ученика.       Я был рукоположен в полный сан жреца в двадцать два года — на пять лет раньше обычного срока. Ритуал длился всю ночь и часть следующего дня, и в конце его я стоял перед алтарём, и тело моё было измотано постом и бдением, и в голове шумело от благовоний — тех особых благовоний, которые жгут только в дни рукоположения и которые пахнут не ладаном и не сандалом, а чем-то более острым, почти металлическим, что-то неуловимо напоминающим запах крови, — и когда я произносил слова клятвы, голос мой звучал как чужой, как голос того, кем я должен был стать, а не того, кем я был. Может быть, именно тогда что-то и решилось. Может быть, именно тогда я ступил на тропу, которая привела меня сюда, к этим страницам, к этому свечному огарку, к этому одиночеству.       Через три года после моего рукоположения умер Опаловый Император — Хранитель Зари, Свет Востока, последний из тех государей, чьи имена можно произносить без горечи. Он умер спокойно, во сне, и поговаривали, что лицо его было безмятежным, как у спящего ребёнка. Этому я склонен верить, потому что он не дожил до того, что последовало. Боги были к нему милосердны в этом, по крайней мере. Трон перешёл к его сыну.

[На полях оригинального манускрипта здесь начертан знак, который переводчик не решается воспроизводить. Он описывает его как «круг, рассечённый чертой, из которой капает что-то в пустоту». Следующий абзац написан другими чернилами — более тёмными, почти чёрными, — и почерк в нём крупнее и менее ровен, как будто автор писал его позже, возможно, в иных обстоятельствах.]

      Я помню день, когда он взошёл на Трон Зари. Я был в числе жрецов, стоявших у подножия трона, и с моего места я видел его лицо достаточно хорошо, чтобы запомнить его навсегда. Он был молод — моложе, чем я ожидал, хотя мне было известно его настоящее число лет, — и черты его были красивы той особой красотой, которая есть в высоко рождённых: чёткость линий, прямота носа, высокий лоб. Глаза его — именно глаза я хочу описать точно, потому что потом они будут важны — были цвета тёмного золота, почти янтарные, но с чем-то внутри, что не было янтарём. С чем-то тёмным внутри янтаря. Как насекомое, замершее в смоле тысячелетия назад: совершенно неподвижное, совершенно мёртвое, совершенно сохранившееся.       Корону возложили на него в час восхода, как того требовал обряд. Первый луч солнца коснулся золота короны, и на мгновение всё стало очень ярким, и я зажмурился, и в темноте за веками у меня перед глазами плыло красное пятно — форма солнца, выжженная на сетчатке. Когда я открыл глаза снова, он уже смотрел на меня. Не на кого-то из стоявших рядом — именно на меня, как будто он знал, где я стою, как будто он искал меня в толпе жрецов и нашёл. И он улыбнулся. Это была очень тихая улыбка, почти незаметная, почти только движение уголков губ — и именно её незаметность сделала её запоминающейся. Он улыбнулся мне так, как улыбаются старому знакомому. Как улыбаются тому, с кем уже оговорено дело, и осталось только сыграть роли. Тогда я не знал, что это значит. Я рассказываю это сейчас, и я знаю.