ТЁМНАЯ КНИГА ЗАРИ

О Камне, упавшем с неба, и о природе его, которую я не понимал поначалу и понял слишком поздно

***

[Здесь в оригинале вклеен лист другого цвета и другой текстуры — явно более старый, с краями, обгоревшими и обломанными. На нём записана молитва или гимн, написанный другим почерком. Переводчик приводит его полностью.]

***

✦  Гимн Камню, Упавшему с Небес  ✦

(фрагмент, предположительно написан раньше основного текста)

Звезда, что не была звездой, пришла с высоты, откуда приходят только боги,

и земля встретила её так, как невеста встречает жениха — раскрылась.

В яме, которую она оставила, было темно, как внутри камня,

как внутри слова, которое никто ещё не произнёс.

Он нашёл тебя там. Он взял тебя на руки, как берут дитя.

Ты был тёплым и тёмным и тяжёлым.

Ты был старше города. Ты был старше неба.

Из тебя пришло всё, что он знает. Из тебя пришло всё, что знаем мы.

Хвала тебе, Камень, который не зовут камнем.

Хвала тебе, Свет, который не зовут светом.

Мы пьём кровь во имя твоё, и кровь — это твой голос.

      Император показал мне Камень на третьем месяце своего правления. К тому времени я уже состоял при его дворе — не в качестве духовника или советника, но и не простым жрецом, выполняющим ритуальные обязанности. Мой статус был неопределённым, что само по себе казалось знаком доверия: он держал меня рядом по какой-то причине, которую не объяснял, а я не спрашивал, потому что у меня было достаточно благоразумия, чтобы понять — с Императорами не бывает случайных приближений.       В тот вечер он пришёл ко мне сам — в мои небольшие покои в восточном крыле дворца, — и это было необычно и достаточно, чтобы внутри меня что-то сжалось, какое-то чувство, которое не было страхом, но так что пальцы начали неметь. Он вошёл без предупреждения, как входят в своё собственное пространство, и огонь в светильниках при его появлении качнулся — хотя двери были закрыты и сквозняка не было. Я встал. Он жестом указал мне сесть.       «Ты умеешь слышать», — сказал он. Не спросил. Констатировал, как констатируют известный факт. Я сказал, что да, меня учили определённым техникам прослушивания пророчеств. Он посмотрел на меня с той самой улыбкой, которую я запомнил с дня его восхождения, — тихой, почти отсутствующей. «Я не об этом», — произнёс он. — «Ты слышишь то, чего другие не слышат. Йомандос говорил мне о тебе. Он говорил это ещё до того, как умер мой отец. Он говорил, что ты рождён для определённого служения».       Йомандос к тому времени был мёртв уже как два года — умер от болезни, поразившей его лёгкие. Я почти не думал о нём с тех пор. Узнать, что он говорил обо мне с будущим Императором ещё при жизни прежнего — это было неожиданно, и неожиданность была неприятной, как бывает неприятно обнаружить, что стены, которые ты считал своими, принадлежат другому.       Мы шли долго — сначала коридорами дворца, затем лестницами, которые вели вниз, в те части здания, куда я не заходил прежде. Стражи расступались перед ним без слова. Светильники становились реже, затем исчезли совсем, и впереди шёл человек с факелом, которого я не заметил раньше — он появился из темноты, как появляются фигуры в снах, без предыстории. В воздухе пахло влагой и чем-то ещё, чем-то более тёмным — запах, который я пытался разнюхать, как собака, но дара такого, к сожалению, я был лишен. Спустя томительные минуты мы остановились перед дверью.       Она была из чёрного дерева, окованного металлом, — не золотом и не серебром, но чем-то другим, более тёмным, что отливало в свете факела почти фиолетовым. На ней не было ни ручки, ни засова — только поверхность, гладкая и холодная, как кожа мёртвого. Он положил на неё руку, и что-то во мне отреагировало на этот жест — что-то под грудиной, что-то похожее на узнавание, хотя узнавать было нечего, — и дверь открылась. Запах оттуда был тем самым, который я не мог идентифицировать в коридоре: кровь, конечно — старая кровь, которая уже стала чёрной и засохла, — но под кровью было что-то другое. Что-то холодное и очень старое. Запах места, которое не видело солнца с начала времён. Запах камня, хранящего память о том, что было до людей.       Он стоял в центре небольшого зала на каменном постаменте, простом, без украшений. Небольшой — примерно с голову взрослого мужчины — и неправильной формы, шершавый и пористый, как сыр. Тёмный — почти чёрный, но не совсем: в нём было что-то более сложное, чем просто темнота, какая-то внутренняя неоднородность, которую глаз улавливал, но не мог описать. Как будто внутри камня было больше пространства, чем снаружи. Как будто он был тяжелее, чем мог весить. Я не мог отвести от него взгляд.       «Его нашли до рождения Империи», — сказал Император, стоя рядом со мной. — «До рождения города. До рождения наших богов, если им вообще когда-либо было рождение. Первый из моих предков, кто взял его в руки, услышал его. Каждый из них слышал. Но не каждый из них хотел слышать, что он говорит. Некоторые передавали его дальше с облегчением, как передают ношу, которая слишком тяжела. Мой отец держал его за семью печатями и никогда не спускался сюда. Никогда». Он замолчал, и молчание было не паузой, а частью фразы.       «Мне интересно, слышишь ли ты его», — произнёс он наконец. — «Потому что я слышу. Я слышал его всю жизнь — даже когда темница была заперта, даже когда между нами были сотни футов камня. Ночами он говорит со мной. Днём он говорит со мной. Он никогда не умолкает». Я спросил — и голос мой был спокойнее, чем должен был быть, — что именно он говорит. Он посмотрел на меня долго и очень серьёзно. «Своё имя», — ответил он. — «Снова и снова. Одно только своё имя. Но имя его такое длинное, что я всё ещё учу его. Всё ещё не дошёл до конца».

[Следующий раздел написан мелким, нервным почерком, который резко отличается от спокойного, почти каллиграфического письма предыдущих страниц. Некоторые буквы исправлены, некоторые зачёркнуты и написаны заново.]

      Я не слышал его в тот первый раз. Или, точнее, я слышал нечто, но это нечто было так далеко и так глубоко, что я не мог быть уверен — было ли это на самом деле или только эхо моего собственного желания услышать. Я стоял перед камнем долго — не знаю, сколько именно, потому что время в той комнате ощущалось иначе, как будто оно двигалось по другим правилам, — и в конце этого немого ступора я повернулся к Императору и сказал правду: я ничего не слышал. Он кивнул. Он не выглядел разочарованным. Он выглядел терпеливым — с той особой разновидностью терпения, которое есть не добродетель, а стратегия. «Ты вернёшься», — сказал он. Это тоже было не вопросом.       Я вернулся. Много раз. И постепенно — как постепенно учишься слышать отдалённый звук, сначала угадывая его, затем различая, затем разбирая слова, — я начал слышать его. Сначала это было похоже на гудение — очень низкое, на грани слышимого, такое, что начинало дрожать что-то у основания черепа. Затем в гудении появились интонации. Затем — что-то, похожее на смысл. Не слова в том смысле, в котором слова — это звуки, несущие значение. Скорее, что-то, чем слова являются до того, как становятся словами: намерение, желание, жажда. Камень чего-то хотел. Это было очевидно так же, как очевидна жажда в теле, которое давно не пило.       Я не мог понять, чего именно он хотел, но само наличие этого желания — это присутствие желания в том, что должно было быть мёртвым камнем, — наполнило меня ужасом такой конкретной природы, что он ощущался почти как физическое вещество: что-то тяжёлое и скользкое, разлившееся внутри грудной клетки. И вместе с ужасом — это меня беспокоит больше всего, это то, в чём я не могу простить себе, — вместе с ужасом пришло что-то похожее на восхищение. На жажду. Я понял тогда — первый раз за всю жизнь, — что некоторые двери открываются не снаружи, а изнутри.