ТЁМНАЯ КНИГА ЗАРИ

О восхождении и извращении, о том, как изменился двор, и о первом ритуале

***

Если предыдущие свитки я писал в надежде, что объяснение произошедшего оправдает меня перед богами — перед любыми богами, что ещё существуют и слушают, — то этот свиток я пишу, зная, что оправдания нет. Есть только свидетельство. Я был свидетелем. Это единственное, чем я могу быть.

      Первый год правления Императора Кровавого Камня — я должен называть его так, хотя тогда его ещё не называли так — прошёл внешне спокойно. Дань собиралась. Границы держались. Торговля с западными народами продолжалась: с предками тех, кого мы называли теперь Джогосами, с племенами за горами, с торговцами, приходившими с кораблями из мест, которые мы знали только по их описаниям, из мест столь далёких, что само их существование казалось чем-то вроде байки моряков.       Но изменения происходили, и они происходили именно там, где их труднее всего заметить: в атмосфере. В воздухе дворца. В том, как молчат люди, когда Император входит в залу. В том, как опускает глаза его ближайший советник Джендар, человек умный и хитрый, в прошлом умевший смотреть в глаза кому угодно. В том, как ведут себя жрецы Золотого Храма после частных аудиенций с Императором: тихи, бледны, избегают вопросов. Я наблюдал всё это с тем особым вниманием, которое свойственно людям без власти, — вниманием тех, кто знает, что их жизнь зависит от умения читать знаки.       Двор менялся, как меняется небо перед бурей — не вдруг, но неизбежно. Исчезали одни лица. Появлялись другие — люди, которых я не знал прежде, люди из тех мест, чьи имена произносились с осторожностью: из Тени, из прибрежных городов вблизи земель Асшая, из тех пределов, что лежат так далеко на востоке, что само направление «восток» там теряет смысл, потому что дальше — только тьма и конец карт. Эти люди одевались иначе. Говорили мало. Смотрели так, как смотрит тот, кто привык к темноте, — прямо, спокойно, без того рефлекторного прищура, который есть у людей, выросших на свету.       Был среди них один — я называл его про себя Серым, потому что имя его я так и не услышал, или слышал и не запомнил, или запомнил и утратил — высокий, сухой, с кожей, которая была не серой, но делалась серой в определённом освещении, как будто под ней не было крови, а было что-то другое. Он бывал в покоях Императора часто, иногда по нескольку раз в сутки, и из-за закрытых дверей никогда не доносилось никаких звуков. Когда Серый выходил, лицо его не несло никакого читаемого выражения. Это тоже было странно: абсолютно спокойное лицо требует усилий, и это усилие обычно заметно. В нём усилия не было.       Однажды я столкнулся с ним в коридоре — мы шли навстречу друг другу, и коридор был узок, — и в момент, когда мы поравнялись, я почувствовал холод. Не сквозняк, не озноб, но холод — как от глубокой воды, как от камня в подземелье. Он не посмотрел на меня. Я посмотрел на него, и мне показалось на долю мгновения, что у него нет тени. Это, конечно, было игрой света в узком коридоре. Разумеется. Это было только игрой света.       Первый ритуал — то есть первый, которому я был свидетелем, — произошёл в конце первого года. Мне сообщили о нём заранее: сам Император сказал, что будет церемония, что моё присутствие необходимо и что я должен молчать. Только молчать. Только наблюдать и молчать. Нас было семеро — я и шестеро других жрецов, мне незнакомых, из тех новых лиц, что пришли с востока. Мы стояли в полукруге вдоль стены нижнего зала. В центре зала был очаг, в котором горело что-то, дающее синеватый огонь — не жёлтый и не оранжевый, но именно синеватый, почти не дающий тепла, но дающий свет иного качества, чем обычный огонь: более чёткий, более холодный, делающий тени не мягкими, а острыми.       Я не смотрел на его лицо. Я заставлял себя не смотреть на его лицо, словно так я мог спасти себя от совести. Я смотрел поверх него, на огонь, на стены, на потолок, где тени собирались в углах, как вода собирается в ямах. Он был жив — это я понимал по движению грудной клетки, по мелкому и частому, как дыхание испуганной птицы. Он не издавал звуков. Возможно, он не мог. Возможно, что-то уже было сделано с его голосом.       Ножи были из обсидиана, и лезвия их поглощали свет. Крови было много — больше, чем я ожидал, гораздо больше, — и она в том синеватом освещении казалась чёрной. Человек на алтаре умер медленно: этого от него не скрывали, и это, я думаю, было частью смысла. Дыхание его угасало постепенно, как угасает огонь, у которого закончилось топливо. В конце дыхания — то самое ощущение, которое я описывал, говоря о Камне, — что-то под грудиной у меня сжалось и разжалось. Как будто что-то ушло. Как будто что-то, выходившее из умирающего, прошло сквозь меня.       Огонь в очаге в тот момент переменил цвет: из синего стал белым, на долю секунды — ослепительным, почти нестерпимым, а потом погас. И наступила темнота, в которой голос Императора произнёс — спокойно, почти вопросительно: «Ты почувствовал это?» Я не отвечал, потому что не был уверен, что он обращался ко мне. Но он обращался ко мне. «Ты почувствовал», — сказал он. Не вопрос. Утверждение.       В темноте кто-то поджёг обычный факел, и свет вернулся — жёлтый, привычный, нормальный, — и я смотрел на стену напротив себя, потому что всё ещё не хотел смотреть на алтарь. Я видел свою тень на стене: ровную, чёткую, обычную тень. Я сосчитал собственные пальцы. Я почувствовал холод каменного пола через подошвы сандалий. Всё это я делал, чтобы убедить себя, что я — это я, что я здесь, что я реален, что реальность не переменилась. Но что-то переменилось. Небольшое, почти незаметное — как переменяется что-то в комнате, когда в ней кто-то умер и тело унесли: мебель та же, стены те же, свет тот же, но воздух другой. Воздух помнит.