О скалках, мечах, одуванчиках и одной искре

В больнице Джисона немного успокоили, хотя сначала и пришлось три часа прождать допуска к врачу. За это время Феликс успел подружиться с половиной бабок и дедов в очереди (благодаря чему все остальные узнали, что от фитофторы нужно опрыскивать помидоры раствором йода и молока), а Минхо успел почти всех заебать хождением туда-сюда по коридору. Чанбин даже поворчал что-то про топот маленьких ножек, а Джисон заметил, что Минхо держит руки за спиной и старается, балансируя, не наступать на швы между плитками, и опять подумал, что это ужасно мило.  В итоге по всем анализам Джисон оказался абсолютно здоров, и даже галлюцинаций у него, судя по всему, не было — врач объяснил, что во время обморока мозгу какое-то время не хватает кислорода, а там хоть сам врач в леопардовых трусах привидеться может. Джисон мысленно порадовался, что это все-таки оказались мифические рыбы, потому что врач был не очень симпатичный. А вот Минхо в леопардовых трусах… Так, ладно.  Кстати, о Минхо. В больнице он почему-то ужасно нервничал: ходил туда-сюда, смущал медсестер дурацкими шутками, зачем-то сказал Джисону, что у него кровь на вино похожа (что), а потом увидел иголку для капельницы и превратился во что-то настолько зеленое, что Джисону пришлось пошутить, что теперь у него должна открыться способность к фотосинтезу. На что Минхо снова поразил его воображение — тем, что смог стать одновременно и зелененьким, и красненьким. Хамелеон ебучий.  Сначала Джисон подумал, что Минхо просто боится врачей. Ну бывает же такое, фобия типа. Но когда уже стало понятно, что Джисон здоровее всех здоровых и просто на солнышке перегрелся, и они вышли из больницы,  Минхо все еще выглядел странно рассеянным, как будто все время напряженно о чем-то думал. Даже чуть на автомате не залез в их с Чанбином и Хёнджином машину. Повезло, что вчетвером они бы туда и не уместились — ноги Хёнджина считались за еще двух человек, а у Чанбина все еще была машина для карлика. Дома, отправив Чанбина и Хёнджина спать, Джисон открыл на сайте выставки страницу про ино. Убедился, что все, рассказанное Минхо, соответствует научному консенсусу, и разрисовал ее смешными удильщиками. У одного из них, по центру, было выражение лица «а не пидарок ли ты часом», а с удочки вместо фонарика свисала огромная, отливающая радужным перламутром жемчужина.  Отправив удильщиков Ким Сынмину, Джисон натянул на нос одеяло и буквально за секунду уснул.  *** Чтобы увидеть сон про гунунгсин. Во сне он снова был тем самым новобранцем: чанчан, дорожный мешок, криво намотанные портянки.  С тех пор, как их сотня начала участвовать в настоящих, хоть и небольших стычках, Джисон начал слышать песни гунунгсин — что-то отрывистое, похожее на лай — во взмахах пик; смех, больше напоминающий визг — в свисте стрел; шепот — в шелесте ткани походных палаток. Он не боялся их. Они придерживали его локоть, когда он натягивал тетиву. Вели его под руки, когда он после дневного перехода думал, что споткнуться о первый же камень, растянуться на земле, да так и остаться, смотря в спины уходящему в гору отряду — это единственное, чего он сейчас хочет. Они же закрыли глаза Соджуну, соседу Джисона по палатке, когда он, расплывшись, как мешок риса, упал Джисону под ноги и запачкал кровью изо рта подол его ханбока. Люди рассказывали, что те же гунунгсин сопроводят душу Соджуна туда, дальше, ему не надо будет защищаться от демонов самому. Да он бы и не справился, боги, какой же он был лошок. Джисон так и не понял, почему так ревел вечером на привале, вроде бы, даже и подружиться не успели. Когда они вернутся домой, надо будет разыскать его мать.  Отряд вернулся домой без Джисона — когда они вышли из ущелья и на них внезапно полетели стрелы, Джисону показалось, что он видит спины отвернувшихся от него гунунгсин. И желто-оранжевый ханбок бегущего к нему сонбэннима.  Джисон во сне был так рад, что всё-таки успел назвать его по имени.  *** Джисон наяву проснулся с полной уверенностью в том, что это было то же самое имя, которое он кричал в том, другом сне, когда был девушкой. Оно вертелось в голове, такое знакомое, два слога, что-то на выдохе. Пытаясь вспомнить, Джисон снова уснул и проспал уже без снов до самого утра.  Утро встретило его сообщением от Сынмина, состоящим из одного слова — «Норм». Даже без знаков препинания, сука. Джисон показал экрану фак.  Гораздо более приятно (и удивительно) было то, что на кухне его ждала картонная коробка с фруктами и пятью разными видами витаминок из аптеки. На крышке коробки неоново-желтым светилась надпись маркером «Для Джисона». Фрукты были разложены в целлофановые мешочки, и на каждый мешочек был наклеен стикер, на котором убористым педантичным почерком было написано, какие именно в них содержатся витамины-минералы.  — Эт че? — спросил у согнувшегося над кофе-машиной Чанбина Джисон.  — На пороге утром нашел, —  повернулся к нему Чанбин. — От Феликса, наверное. Он у нас заботливый.  — А я вот не думаю, что от Феликса, — хихикнул с дивана Хёнджин. — Время десять утра, а меня тут кое-кто уже третий раз спрашивает, как там наш Джисон себя чувствует.  — Оооооо, — потер ладошки Чанбин. — И как же наш Джисон себя по этому поводу чувствует?  — Иди в пизду, — под ну очень заинтересованными взглядами друзей-пидорасов Джисону захотелось заползти под кухонную стойку. В основном, чтобы скрыть от них тот факт, что чувствовал он себя по этому поводу и правда охуенно. Сердечко-ебоньк-охуенно. Кажется, пора было начать признавать тот факт, что он каким-то образом успел за первые же два дня в Австралии необъяснимо вкрашнуться в Минхо. Что было странно, потому что раньше Джисон особо не влюблялся. Ну то есть был интерес, были какие-то попытки в отношения (потому что ну а че бы и нет), но не было вот этого вот, когда сидишь и думаешь пиздец я идиот, еще и ладошки потные, аааа он на меня посмотрел, хихихи бля госпади. Джисон даже считал бы, что поп-культура все пиздит про эти ваши бабочки в животе, если бы не видел перед собой Чанбина и Хёнджина. Он им, кстати, даже не завидовал — просто думал, что ну, наверное, это все просто не для него. Как там, аромантики или еще какая хуйня. А тут оказалось, что вполне себе романтики. Просто надо было упасть перед ним в клумбу и пошутить про говно.  — Тааак, — Чанбин уселся за стол, подпер ладонями подбородок и уставился на Джисона с непередаваемым выражением «Прости, учитель, мальчик повзрослел» на ебале. — Неужели это наконец случилось.  — Иди в пизду, — не очень изобретательно повторил Джисон. А потом покраснел и кокетливо пнул ножкой стул, на котором сидел Чанбин. Боже, влюбляться оказалось на редкость позорно. Зато на редкость приятно было увидеть, как переглянулись Чанбин и Хёнджин. С каким-то вот теплым «А помнишь».  Под прикрытием «Да ты заебал у меня спрашивать, вот у него самого и спроси» Хёнджин отправил Минхо номер Джисона, и последующие три часа Джисон прятался в спальне и упорно делал вид, что не ждёт, когда Минхо ему напишет. Пытался рисовать гунунгсин (получалась хуйня), сидеть в телефоне (все было неинтересно) и игнорировать заглядывающего в спальню Чанбина с «Ну че там, че там» (получалось плохо, Чанбин был весьма настойчив). А потом Минхо написал. Зачем-то извинялся, что мешает, просто вроде как переживал, и спросил бы у Хёнджина, но Хёнджин отключил телефон, видимо, давно не ел бумажных салфеток (какие еще салфетки, надо будет спросить у Хёнджина). Джисон в ответ честно признался, что чувствует себя просто отлично, только вот опять снилась хуйня. Надо же заинтересовать, ну. И Минхо заинтересовался. Да так заинтересовался, что даже предложил встретиться вечером, если Джисон хочет рассказать. Джисон хотел. А вот весь день потом бегать по дому, думать «да нет, не свидание, ну просто ему интересно, аааа пиздец, у меня три футболки в чемодане и все как из жопы» не очень хотел. Но кто ж его спрашивал.  Машина Минхо оказалась… большая.  — Давай, шути про размер, — обреченно вздохнул Минхо, когда Джисон, выйдя из дома, увидел этого ебучего больше похожего на трактор монстра. Джисон бы, может, и пошутил как-нибудь смешно, но было сложно концентрироваться в присутствии Минхо в черном пальто и шелковой блять рубашке (да он издевается), поэтому Джисон только выдавил из себя:  — Эээ, машина… не для карлика? Минхо рассмеялся, удивив этим всех — и Джисона, и вышедших проводить его Чанбина и Хёнджина.  — И что только ни смешно, когда вы еще не ебались, — прошептал на ухо Чанбину (так, чтобы слышали все) Хёнджин. Джисон пнул Хёнджина в голень и не сказал ничего. Минхо тоже не сказал ничего. Постояли. Потом всё-таки залезли в машину, отъехали от дома, и Джисон понял, что испытание комментариями Хёнджина было не самым суровым из тех, что приготовил ему сегодняшний вечер. В отличие от аромантиков, к асексуалам Джисон себя не относил никогда, и это было прискорбно, потому что то, как выглядел Минхо, когда вел машину, было вот вообще не для слабых духом. А уж как он высунулся в окно и рассказал какому-то выкатившемуся на дорогу прямо перед ними самокатчику, как улучшится качество его езды, если засунуть ему в жопу баклажан — ммм, детка. Не то чтобы Джисон хотел баклажан. Хотя он любил баклажаны. Но Минхо был красивее баклажана. Господи. В ресторане лучше не стало. Слава богу, баклажанов там не было, зато были беспокойные руки Минхо, которыми он то теребил салфетку, то крутил между пальцами палочки для суши, то двигал по столу графинчик с соевым соусом, каким-то образом оказываясь при этом все ближе и ближе к руке Джисона на столе. Минут пять Джисон думал, как бы так незаметно самому придвинуть ладонь поближе к Минхо, и в итоге придвинул заметно. Теперь между их пальцами было где-то сантиметра два пространства, и Джисон бы раньше никогда не подумал, что от одного этого факта у него может глупо так ухать и замирать в животе. А вот. Еще одним открытием стало то, что Минхо смешно ел. Перед тем, как положить что-то в рот, он осматривал это со всех сторон, осторожно тыкал в него палочками и пару раз даже понюхал. Джисон настолько увлекся наблюдением, что почти не расслышал, как Минхо сказал:  — Ты смешно ешь.  — В смысле? — переспросил Джисон.  — У тебя такие щеки. Как у белочки, — Минхо потупился и оторвал краешек у салфетки. Джисон заметил, что это была уже вторая салфетка. Первая лежала рядом с Минхо аккуратной горкой бумажных клочков.  — Ты ешь, как недоверчивый кот, — улыбнулся Джисон. — Сначала лапкой так пум, — и показал, как делать «пум» лапкой. Минхо почему-то очень смутился и только через некоторое время, так, что это было уже почти невпопад, ответил: — У меня три кота, — вот щас надо сделать вид, что Джисон этого еще не знает и вообще совсем по соцсеткам Минхо не лазил. — Фотки! — требовательно застучал рукой по столу Джисон, наткнулся на пальцы Минхо и от неожиданности отдернул руку. Да ну бля.  После просмотра фоток котов (правда милых), Минхо откинулся на спинку стула и спросил:  — Расскажешь, что тебе приснилось?  Джисон рассказал. Под конец пришлось тупо смотреть в стол, потому что весь рассказ начал превращаться во что-то отвратительно сопливое:  — …и меня почему-то бесит, что я не могу вспомнить имя. Типа во сне я его, кажется, очень любил. Надеюсь, он меня нет.  — Почему? — Джисон все еще пырил в скатерть, но был уверен, что Минхо сейчас удивленно поднял голову.  — Ну если он любил меня так же, то не хочу думать, как ему, наверное, больно было ну… остаться. Что-то хрустнуло, и по столу покатилась прямо к Джисону половинка палочки для суши. Джисон перевел взгляд на Минхо. Вторая половинка осталась у него в руке.  — Ой, — весьма интеллектуально отреагировал Джисон.  — Зато у него был ты, — настало время Минхо интересоваться скатертью. Скатерть была просто белая. Очень увлекательно.  А потом Минхо поднялся из-за стола и ушел платить.  После ресторана Минхо предложил погулять. С берега, по которому они шли, было видно мост и воду в гавани, по-ночному черную, рассеченную длинными  отражениями огней на Харбор Бридж, переливчатыми, превращенными рябью в дорожки из черточек. — Расскажи еще что-нибудь про мифологию, — попросил Джисон. Рукав пальто Минхо иногда задевал костяшки его пальцев — теплый, колючий драп — и Джисон каждый раз немного оттопыривал мизинец, чтобы продлить прикосновение.  — Сначала в мире были только духи. Гор там, воды, огня, грозы. Это было не что-то типа божеств, когда одно божество управляет всей стихией, а именно духи —  свой у каждой горы, у каждой реки и у каждой, даже самой небольшой искры. Когда появились люди, духов стало больше. Гунунгсин и токкэби ты уже знаешь, а еще, например, были духи болезней.  — Дух геморроя, — хрюкнул Джисон. — Дух поноса, — состроил страшное ебало Минхо. — Пиздец какой грозный. Так вот. Чтобы общаться с духами, задобрить их там, люди становились шаманами. Но и у них особо ничего не получалось, потому что духи не могли понять их. Они не были злыми или добрыми, не хотели ни убивать людей, ни помогать им. Просто дух молнии должен ударить, дух воды — разлить реку, а дух огня — разгореться пожаром и сожрать все, что он видит на своем пути.  — Не хочу сейчас думать про дух поноса, — серьезно кивнул Джисон. Минхо остановился, чтобы поорать чайкой, а затем, успокоившись, продолжил:  — Так вот, тогда люди начали становиться богами. Не помню, у кого получилось первым, кажется, у какой-то шаманки. За ней последовали другие. Великие полководцы становились богами войны или плодородия, мудрые женщины — богинями земли, удачи или человеческих судеб. Боги были сильны, потому что умели заклинать духов и держать их в узде. Но они не могли быть везде, и поэтому, чтобы защитить людей, они подарили им волшебных существ. Например, драконов или хаэчи…  — ИЛИ ИМОДИУМ, — вот вроде бы Джисон не хотел позориться на первом свидании-не-свидании, но эта шутка просто требовала, чтобы он ее пошутил. Так что извините. Хотя судя по тому, что Минхо сквозь смех посмотрел на него так, будто Джисон лично подвесил для него в небе солнце, луну, звезды и имодиум, он всё-таки вот совсем ничего не испортил.  А потом Джисону на лоб упала неприлично большая капля дождя. И еще одна.  — У тебя есть зонт? — спросил Минхо и как-то весь напрягся. Как будто им грозило попасть не под обычный дождь, а под опрыскивание от фитофторы раствором йода и молока. Джисон демонстративно поднял руки и помахал ими в воздухе, показывая, что пока не умеет материализовывать из воздуха зонты.  — Пошли к машине, — он подхватил Минхо под локоть. — Думаю, успеем добежать.  Они не успели. Капли становились крупнее, с глухим стуком били по деревянным мосткам и с влажным хлюпом — по грязной, мусорной портовой воде, со звонким металлическим бряцанием — по бортам и палубам лодок. Свитер Джисона начал намокать и тяжелеть, на носу повисла противная, похожая на соплю капля. Минхо резко дернулся вправо, потянув Джисона за собой. Теперь они стояли под полосатым козырьком закрытого на ночь магазина. Близко, прямо вот как хотелось близко, и Джисон даже не успел поднять глаза на Минхо, когда почувствовал, как тот резко дергает вверх подол его свитера. Хуя себе. Если Джисон думал, что у него раньше ухало в животе, то это он просто не знал, как может ухать. Не сычик, а целый ебучий филин. Джисон закусил губу и медленно поднял руки вверх, чтобы дать Минхо стащить с него рукава, а потом наконец-то осмелился посмотреть ему в лицо. Чтобы увидеть, как тот сосредоточенно отстраняется, снимает с себя пальто и накидывает Джисону на плечи. А. Вот в каком смысле. Ладно.  — У тебя свитер промок весь. Замерзнешь, — сказал Минхо. Тише обычного, почти шепотом. Теперь он стоял в одной рубашке спиной к дождю. Ну уж нет. Джисон быстро просунул руки в рукава и потянул Минхо на себя, обернув вокруг него полы пальто. Минхо перестал дышать. И двигаться. Просто смотрел, смотрел и смотрел на Джисона, и от него пахло чем-то летним, горьким и травяным. Знакомо, как будто тысячелистником, хотя Джисон в душе не ебал, как пахнет тысячелистник. Зато очень четко осознавал, что у него под пальцами сейчас тонкая, липкая, успевшая чуть намокнуть от дождя шелковая рубашка, а под ней — Минхо. Очень теплый. Красивый. Таких не бывает. С козырька позади него медленно, тягучими сосульками сползали капли дождя. За плотной стеной воды мутнели и расплывались огни уличных фонарей.  Минхо наконец выдохнул, громко и прерывисто, легкими клубами белого пара. Так близко, что совсем не получалось сопротивляться — и Джисон приоткрыл рот, чтобы поймать на язык следующее облачко его дыхания. Соевый соус и мятный тиктак. Еще раз, давай. Минхо дышал, дрожал, а  Джисоном как будто завладело что-то простое, смелое, требовательное, и он положил ладонь под пальто на спину Минхо и чуть подтолкнул на себя. Каким-то образом Минхо теперь казался еще теплее, почти горячим. Он закрыл глаза, наклонился к Джисону — и назвал его чужим именем: — Шиён. — Джисон, — кашлянул Джисон. Минхо резко открыл глаза и отшатнулся. Прямо под дождь. Зачастил что-то про то, что Шиён его знакомый, и они с Джисоном похожи, поэтому он про себя иногда называл его Шиёном, ну и вот, и да, неловко получилось… Ага. Так неловко, что Джисону теперь хотелось только домой. А дома не хотелось отвечать ни на восторженное «Ну? Сосались?» Хёнджина, ни на присланное ему виноватое (как будто сообщения могут выглядеть виноватыми) «Спокойной ночи». Пошел ты нахуй, Ли Минхо.