Последняя любовь

Тишина в Малфой-Мэноре — это не отсутствие звуков. Это давление. Как будто воздух сжимает грудную клетку, не даёт вдохнуть полной грудью. Я сижу на полу у кровати, колени подтянуты к груди, спина упирается в деревянную раму. Пальцы левой руки сжимают предплечье так сильно, что ногти впиваются сквозь ткань пижамы прямо в Метку. Кровь из костяшек уже засохла коркой — чёрно-красной, как старая краска. Я не смываю её. Пусть остаётся. Напоминание, что я ещё могу чувствовать хоть что-то настоящее. Метка тёплая. Не жжёт пока — просто лежит под кожей, как живое сердце, которое бьётся в такт моему страху. Мать ушла в 23:47. Я смотрел на часы в коридоре — стрелки двигались медленно, как в кошмаре. Она прошла мимо моей двери — лёгкие шаги, почти неслышные, но я узнал её по дыханию: короткому, прерывистому, как будто она сдерживает рыдания. Она не зашла. Не поцеловала в лоб, как делала, когда мне было десять и я болел. Не сказала: «Спи, мой мальчик, завтра всё будет лучше». Просто прошла. Я люблю её так сильно, что это похоже на пытку. Каждый раз, когда она улыбается мне — тонко, устало, но только для меня, — внутри что-то тает. Она — единственный человек, который видит во мне не Малфоя, не Пожирателя, не неудачника, а просто Драко. Моего маленького Драко, который когда-то прятался у неё на коленях от грозы и шептал: «Мама, я боюсь». Она всегда отвечала: «Я здесь. Я всегда здесь». А теперь она ушла одна ночью, потому что я — её слабое место. Потому что я не справляюсь. Потому что я заставил её унижаться. Я закрываю глаза — и вижу её лицо: бледное, с синяками под глазами, губы искусаны до крови. Она плачет не громко — никогда громко. Просто слёзы текут, и она вытирает их быстрым движением, чтобы я не заметил. Но я всегда замечал. «Я сделаю всё, чтобы ты жил, — сказала она однажды, когда отец был в Азкабане. — Всё». И вот она делает. Всё. К Снейпу. Это имя взрывается в голове, как заклинание Круциатус. Северус Снейп. Я ненавижу его так глубоко и чисто, что это почти красиво. Как чёрный огонь, который не жжёт снаружи, а выжигает изнутри. Он всегда был рядом — слишком близко. Приходил в поместье, пил вино с отцом, смотрел на мать чуть дольше, чем положено. Говорил со мной тоном старшего брата, который знает всё лучше. «Драко, ты талантлив, но импульсивен». «Драко, не позорь фамилию». Как будто он имеет право. Как будто он — чистокровный. Как будто он не полукровка, который вымаливал прощение у Тёмного Лорда, пресмыкаясь на коленях. А теперь мать пошла к нему. Я вижу эту сцену так ясно, будто стою там, в тени. Грязная улица. Дождь. Дом — узкий, кривой, пропахший неудачей и зельями. Мать стучит в дверь — кулак маленький, дрожащий. Дверь открывает Снейп. Мантия чёрная, волосы висят сосульками, глаза — пустые, но в них вспыхивает что-то тёмное, хищное. «Нарцисса…» — голос низкий, бархатный, как всегда, когда он говорит с ней. Она делает шаг вперёд. Колени подгибаются. Она опускается на них прямо на пороге — на грязный порог. «Спаси его, Северус. Моего сына. Ему дали задание… невыполнимое. Он слишком молод. Слишком… хороший. Он сломается. Я не переживу, если потеряю его». Слёзы текут по её щекам — я вижу каждую каплю. Она хватает его за мантию — пальцы белые, костяшки торчат. «Дай Непреложный Обет. Обещай, что защитишь Драко. Что поможешь ему. Что если он… не сможет… ты сделаешь это сам. Убьёшь Дамблдора. Пожалуйста. Ты же всегда… ты же всегда был мне…» Голос срывается. Она не договаривает. Но я знаю, что она хотела сказать. Снейп смотрит на неё сверху вниз. Молчание тянется вечность. Потом — уголок рта дёргается в улыбке. Тонкой. Торжествующей. «Я дам Обет». Они связывают руки. Красная нить вспыхивает — яркая, как свежая кровь. «Клянёшься ли ты выполнить задание, если Драко окажется слишком слаб?» «Клянусь». «Клянёшься ли ты убить Альбуса Дамблдора вместо него?» «Клянусь». Нить затягивается. Запечатана. Снейп поднимает взгляд — и смотрит прямо на меня, хотя меня там нет. В его глазах — победа. Он только что стал её героем. Моим спасителем. Тем, кто заберёт мою честь, мою жертву, мою возможность доказать матери, что я не слабак. Я вскакиваю. Кулак врезается в стену — раз, два, три, четыре. Штукатурка сыплется. Кровь течёт по запястью. Я не чувствую боли. Только ярость. «Ты, мразь! Полукровка! Как ты смеешь?! Как ты смеешь касаться её?! Смотреть на неё?! Думать, что можешь спасти то, что принадлежит мне?!» Я представляю, как врываюсь туда. Как направляю палочку ему в лицо. Как шепчу: «Sectumsempra». Как кожа на его щеках рвётся, как кровь хлещет на пол, как он падает, хрипя, а я стою над ним и говорю: «Ты никогда не был ей ничем. Никогда». Но я не могу. Пока. А отец… Люциус Малфой. Мой отец. Сидит в кабинете. Заперся. Третий день. Бормочет что-то про «старые связи», «доказательства верности». Трус. Предатель. Эгоист. Из-за него Метка на моей руке. Из-за него мать плачет ночами. Из-за него она сейчас на коленях перед Снейпом. Я ненавижу его так, что это похоже на яд в венах. Он всегда учил меня: «Малфои не кланяются. Малфои правят». А сам? Сам кланялся. Сам провалил. Сам сидел в Азкабане, пока мать продавала драгоценности, чтобы нас не выгнали из поместья. Сам заставил меня принять Метку, чтобы «искупить» его ошибки. Я представляю, как вхожу в кабинет. Он сидит за столом — бледный, постаревший, глаза пустые. Я направляю палочку ему в грудь. «Ты разрушил нас. Ты разрушил её. Ты заставил её унижаться перед чужаком. Ты — не Малфой. Ты — ничто». И нажимаю. Но я не иду. Потому что она любит его. Всё ещё любит. Несмотря на всё. И если я убью его — она никогда не простит. А её прощение — это единственное, что держит меня в здравом уме. Я падаю на колени. Слёзы жгут глаза — горячие, злые. Я не даю им вытечь. «Я люблю тебя, мама, — шепчу я в пустоту. — Я люблю тебя больше жизни. Я сделаю всё. Я убью Дамблдора. Сам. Чтобы ты больше не плакала. Чтобы ты посмотрела на меня и сказала: «Мой мальчик… мой сильный мальчик». Чтобы ты гордилась». Метка вспыхивает — сильно, как удар. Я стискиваю зубы. Кровь капает на пол — кап-кап-кап. «А ты, отец… ты будешь смотреть и молчать. Потому что ты виноват. Во всём». За окном — шаги в коридоре. Тихие. Знакомые. Мать? Я поднимаюсь. Ноги дрожат. Палочка в руке — готова. Если это она — я брошусь к ней. Обниму так сильно, что она задохнётся. Скажу: «Я всё исправлю. Я обещаю. Только не плачь больше. Пожалуйста». Если это отец… Я не знаю. Возможно, я просто посмотрю ему в глаза и скажу: «Ты больше не мой отец». Дверь медленно скрипит. Я жду. Сердце бьёт в горле.