Последняя любовь

Письмо пришло утром, на совиной почте. Я сидел за столом Слизерина, когда сова матери — белая, как снег, — упала мне на плечо. Конверт дрожал в моих пальцах. Печать Малфоев — серебряная змея. Я знал, что внутри. Я вскрыл его в пустом коридоре, прижавшись спиной к холодной стене. «Мой дорогой Драко, Я не сплю уже третью ночь. Каждый раз, когда закрываю глаза, вижу тебя — маленького, в пижаме, который прятался у меня на коленях от грозы. Ты говорил: «Мама, я боюсь». А я отвечала: «Я всегда здесь». Теперь я боюсь. Боюсь, что ты один. Боюсь, что ты не пишешь правду. Боюсь, что ты думаешь, будто должен всё исправить сам. Драко, милый… если станет слишком тяжело — скажи. Я приеду. Я встану перед кем угодно. Перед Дамблдором. Перед Ним. Перед Снейпом. Только не ломайся. Ты — всё, что у меня осталось чистого в этом мире. Люблю тебя больше жизни. Мама». Я читал и перечитывал. Слёзы жгли глаза, но я не дал им упасть. Вместо этого я вонзил ногти в ладонь до крови — пусть болит. Пусть эта боль напомнит мне, что я заставляю её страдать. Я прижал письмо к груди. Её запах — «Лунная пыль» и лаванда — всё ещё был на бумаге. «Я люблю тебя, мама, — прошептал я в пустоту, и голос сорвался на рык. — Я сделаю это. Для тебя. Сам. Чтобы ты больше никогда не стояла на коленях. Чтобы я мог вырезать сердце любому, кто заставит тебя плакать». А потом ярость. На отца. На Снейпа. На всех. Я скомкал письмо в кулаке так, что бумага порвалась, и пошёл. Прямо к нему. Комната по требованию. Дверь появилась мгновенно — как будто знала, в каком я состоянии. Я влетел внутрь. Шкаф стоял в центре, чёрный, молчаливый, огромный. Но сегодня я чувствовал — он ждёт. И сегодня я был готов разорвать его на куски, если он снова промолчит. Я упал на колени. Прижался лбом к дереву. «Ты слышал? — зарычал я. — Она плачет. Из-за меня. Из-за тебя. Откройся. Сейчас. Или я разобью тебя в щепки». Пальцы гладили резьбу — но нежность быстро перешла в ярость. Я вонзил ногти в дерево, оставляя глубокие борозды. «Открывайся, сука!» Палочка дрожала в руке. «Harmonia Nectere Passus». Сначала — ничего. Потом — треск. Громкий. Глубокий. Как будто шкаф разрывается изнутри. Я задышал чаще. Внутри дверцы — мерцание. Не тени. Реальные очертания. Я видел… комнату. Другую комнату. Тёмную. С паутиной. И чью-то руку в чёрной перчатке — она тянулась ко мне, как будто хотела втащить меня внутрь. Я прижался лицом к щели так сильно, что дерево поцарапало щёку до крови. «Да… да… пожалуйста… ещё чуть-чуть…» Шкаф задышал. По-настоящему. Дерево под моими руками потеплело. Я засмеялся — коротко, истерично — и тут же ударил кулаком по дверце. Кожа лопнула. Кровь брызнула на чёрное дерево. «Ты сделал это… ты слышишь меня… ты открываешься… но если ты снова закроешься — я сожгу тебя заживо». Я целовал дерево, заливая его своей кровью, гладил, обнимал — а потом снова бил, пока костяшки не превратились в мясо. «Ещё раз. Ещё. Для неё». «Harmonia Nectere Passus!» Треск стал громче. Щель расширилась. Я увидел руку — чью-то руку в чёрной перчатке. Она тянулась ко мне. Я потянулся в ответ — и в этот момент — шаги. За дверью Комнаты. Тяжёлые. Знакомые. Поттер. Я знал это по дыханию. По запаху его дурацкого мыла. Я вскочил. Палочка в руке. Дверь Комнаты распахнулась — он ворвался. Мантия развевается, очки криво сидят, глаза горят. «Малфой!» — крикнул он. — «Что здесь происходит?! Я видел свет! Я слышал тебя!» Он увидел шкаф. Увидел щель. Увидел мою руку, протянутую в пустоту. Увидел кровь на дереве. «Это… это то самое? Ты… ты впускаешь их сюда?!» Ярость взорвалась во мне, как Круциатус. «Убирайся!» — заорал я. Голос сорвался на визг. — «Это моё! Моё! Ты не имеешь права смотреть!» Я направил палочку ему в грудь. «Sectumsempra!» Кровь брызнула из его плеча — глубокий порез, как будто ножом. Он вскрикнул, но не упал. «Если ты сделаешь хоть шаг — я убью тебя. Прямо здесь. Не просто порежу. Я разорву тебя на куски. Я вырву тебе глаза. Я сломаю каждую кость. Я заставлю тебя захлебнуться собственной кровью. Потому что ты — всё, что мешает мне спасти её!» Поттер не отступил. Он стоял, кровь текла по мантии, и смотрел — не с ненавистью. С этим своим проклятым пониманием. «Драко… ты не хочешь этого. Ты не убийца». «Заткнись!» — я шагнул вперёд и ударил его кулаком в лицо. Кровь из его носа брызнула мне на руку. — «Ты ничего не знаешь! Ты не видел, как она пишет письма! Ты не знаешь, что значит чинить это… это чудовище каждую ночь! Ты не знаешь, каково это — любить кого-то так сильно, что готов стать монстром!» Я толкнул его заклинанием — он отлетел к стене, ударился головой. «Уходи. Или я закончу это сейчас. Я перережу тебе горло и посмотрю, как ты истекаешь». Поттер встал. Медленно. Кровь капала на пол. «Я не уйду. Я не дам тебе сломаться». Я засмеялся — безумно, жутко. «Ты уже опоздал, Поттер». Метка вспыхнула — так сильно, что я упал на колени. Боль. Ярость. Любовь. Всё вместе. Поттер сделал шаг назад, прижимая руку к ране. «Я вернусь», — сказал он тихо. И исчез в коридоре. Я остался один. Шкаф всё ещё дышал. Щель медленно закрывалась. Но я видел — он помнит. Он открылся. Я прижался к нему всем телом. Кровь из моих костяшек пачкала дерево. «Ты сделал это… ты открыл путь… для неё… только для неё…» Я целовал дерево, заливая его кровью, гладил, шептал — а потом снова ударил кулаком, наслаждаясь болью. «Теперь никто не остановит. Ни Поттер. Ни Снейп. Ни отец. Я приду завтра. И послезавтра. И ты откроешься полностью. И я войду в ад. Чтобы она улыбнулась снова». Метка пульсировала в такт моему сердцу. За дверью — тишина. Или это Поттер всё ещё стоит и слушает, истекая кровью? Я не знаю. Я уже ничего не знаю. Кроме одного: Шкаф открыл трещину. И теперь назад дороги нет.