Дровосеки

В комнате повисла тишина — та самая, которая бывает только после бури. Когда стихает ветер, когда песок оседает на землю и мир замирает, переводя дыхание. Секби лежал на кровати, укрытый старым одеялом, которое помнило его ещё ребёнком. Грудь медленно поднималась и опускалась — слабо, но ровно. Живо. Джаст стоял у стены, сжимая топор так, что металл, казалось, вот-вот треснет под напором его пальцев. Он знал. Он знал всё. Знал, что в этом мире никто не умирает по-настоящему — люди воскресают, как в бесконечной игре, где смерть — это просто потерянные очки, неприятность, больно, но не фатально. Знал. Но знание не унимало жгучую ярость, которая клокотала где-то в груди, мешая дышать. Потому что воскреснуть можно. Но боль остаётся. Она въедается в память, живёт под кожей, напоминает о себе каждую секунду. И если Секби умрёт — а он был так близко к этому, так опасно близко, — он воскреснет. Но он никогда не забудет, как умирал. Как было холодно. Как больно. Как страшно. Джаст не хотел, чтобы его брат знал этот страх. В его голове уже строился план. Мрачный, коварный, пугающий своей жестокостью даже для него самого. Не убить — слишком просто, слишком быстро, слишком милосердно. Посадить за решётку. В ту самую тюрьму, которую контролировал Альцест. И пытать. Долго. Методично. С наслаждением. Заставить Пугода, Жирафа, Модичата — всех их — кричать так, как сейчас молчал Секби. Пусть они узнают, что такое настоящая боль. Пусть каждое утро начинается с мысли о том, что сегодня будет ещё хуже. Джаст улыбнулся. Улыбка вышла страшной — такой, от которой кровь стынет в жилах. Альцест медленно поднялся со стула. Стул жалобно скрипнул, словно прощаясь с теплом его тела. Глава Дровосеков подошёл к кровати и посмотрел на Секби сверху вниз — на это бледное, осунувшееся лицо, на синие тени под глазами, на потрескавшиеся губы, которые когда-то так часто улыбались ему. Теперь они были сжаты в тонкую линию — даже во сне Секби не мог расслабиться, даже во сне он чувствовал боль. Альцест наклонился. Осторожно, почти невесомо, он поцеловал Секби в лоб — в тот самый лоб, который когда-то, много лет назад, впервые коснулся его щеки, когда он нянчил на руках перепуганного полуящера. Губы задержались на горячей коже на секунду дольше, чем нужно. Глава закрыл глаза. Вдохнул запах — тот самый, родной, детский, который не мог перебить даже запах крови и гноя. Свой. Братский. — Я вернусь, — прошептал он, выпрямляясь. Голос был глухим, но твёрдым. — А ты — выздоравливай. Слышишь, маленький? Это приказ. Он развернулся и вышел. Работа не ждала. Тюрьма, правосудие, контроль над всем Майншилдом — всё это было на нём. И теперь, когда Секби вернулся, Альцест должен был сделать так, чтобы никто — слышите, никто — больше не посмел тронуть его семью. Сантоз закончил перевязку. Его руки всё ещё дрожали, когда он затягивал последний узел бинта. Он сделал всё, что мог — промыл рану, наложил мазь, забинтовал плотно, но не слишком, чтобы не передавливать. Температура ещё была — он проверил, приложив ладонь к бледному лбу. Не сильная, но была. Организм боролся. Рыжий воин встал, поправил одеяло — аккуратно, бережно, укутывая Секби так, как он делал это много раз, когда ящер болел простудой и требовал, чтобы "Сантоз укрыл меня как кокон". Сейчас Секби не просил. Но Сантоз всё равно укрыл. Он посмотрел на спящего. На бледное лицо. На хвост, который свешивался с кровати, безжизненный и холодный. На секунду ему показалось, что он видит того маленького мальчика, который бежал к нему с разбитой коленкой и кричал "бо-бо". — Выкарабкивайся, — тихо сказал Сантоз, сжимая плечо ящера. — Ты сильный. Самый сильный из нас. Просто ты сам этого не знаешь. Он развернулся и вышел следом за Альцестом. Работа. Бумаги. Отчёты. Рутина, которая помогала не думать. Джаст остался один. Сначала ему казалось, что они втроём — он, Альфедов и спящий Секби. Но потом он опустил взгляд. Альфедов сидел на полу, у самого изголовья, скрестив ноги. Его лицо было скрыто — он опустил голову, и чёлка упала на глаза, скрывая выражение. Джаст уже хотел отвернуться, вернуться к своим кровавым планам, когда услышал звук. Тихий. Почти неслышный. Всхлип. Джаст замер. Он не сразу понял, что это. Слишком тихо, слишком неуверенно, будто звук, который боялся сам себя. А потом он увидел — плечи Альфедова дрожали. Мелко, часто, беззвучно. Снеговик, который никогда не плакал — не плакал даже тогда, когда Деп пытался вывести его на чистую воду, даже когда его пытали в ответ, даже когда он терял тех, кто был ему дорог, — сейчас сидел на полу и беззвучно рыдал. И тут Альфедова прорвало. — Я... — его голос сорвался, превратившись в хриплый шёпот, полный такой боли, что у Джаста перехватило дыхание. — Я думал... он умрёт... Джаст... Я так боялся... Он поднял голову, и Джаст увидел его лицо — мокрое, красное, с дорожками от слёз, которые текли по бледным щекам, смешиваясь с копотью и кровью. Глаза — всегда такие спокойные, такие безмятежные, такие чужие — сейчас были полны ужаса. Настоящего, живого, человеческого ужаса. — Я так боялся, — повторил Альфедов, и в его голосе не было ничего от того монстра, который час назад рубил марионеток и сжигал базу Надзирателей. Только страх. Только любовь. Только брат. — Впервые в жизни... я боялся по-настоящему... Я смотрел на него и думал — что, если он не откроет глаза? Что, если мы не успели? Что, если я... что, если я не смог его защитить? Джаст не выдержал. Он бросил топор — тот с грохотом упал на пол, прокатился пару метров и замер. Демон опустился на пол рядом с Альфедовым, обхватил его за плечи и притянул к себе. Снеговик уткнулся ему в грудь, и его плечи затряслись с новой силой — беззвучные рыдания разрывали его изнутри, вырывались наружу вместе с каждым выдохом. Джаст гладил его по голове. Медленно, успокаивающе, как когда-то гладил Секби, когда тому снились кошмары. Только сейчас кошмаром была реальность. — Он жив, — сказал Джаст, и его голос дрогнул, хотя он изо всех сил пытался держаться. — Слышишь? Он жив. Мы вытащили его. Он будет жить. — А если нет? — голос Альфедова был глухим, приглушённым чужой грудью. — Если рана... если заражение... если он... — Если, если, если, — перебил Джаст, сжимая плечи брата сильнее. — Хватит. Мы не будем думать о "если". Мы будем думать о том, что он дышит. Что он здесь. Что он вернулся домой. А остальное — мы решим. Вместе. Как всегда. Альфедов затих. Его плечи всё ещё вздрагивали, но уже реже, тише. Он поднял лицо — заплаканное, опухшее, совершенно не похожее на того холодного убийцу, которого все знали. Сейчас он был просто мальчиком, который чуть не потерял самого дорогого человека в своей жизни. — Я не хочу, чтобы он видел меня таким, — прошептал Альфедов, вытирая лицо рукавом. — Слабым. — Ты не слабый, — ответил Джаст, и в его глазах что-то блеснуло — что-то, похожее на слёзы, которые он не позволял себе пролить. — Ты любишь. Это не слабость. Это... это единственное, что делает нас людьми. Они сидели так долго — обнявшись на холодном полу, у кровати, на которой спал их брат. Два монстра, два убийцы, два человека, которые готовы были сжечь весь мир ради одного маленького полуящера. А Секби спал. Его дыхание было тихим, но ровным. И где-то глубоко внутри его измученного сознания блуждали смутные, тёплые образы — чьи-то руки, чьи-то голоса, чьё-то тепло. Он был дома. И это было главным.