Сердцеедка

Смотреть на экран мобильного телефона можно по-разному: с радостью, с нетерпением, с лёгкой скукой или с тем самым парализующим ужасом, с которым обычно смотрят на результаты МРТ, когда врач внезапно хмурится и просит подождать в коридоре. Суа смотрела на злосчастное сообщение от Хван Хёнджина именно с этим самым леденящим душу ужасом, чувствуя, как где-то внутри её собственного, казалось бы, вполне работоспособного организма стремительно отключаются все системы жизнеобеспечения, оставляя активной только одну-единственную функцию — способность паниковать. «Заехать за тобой или встретимся там?» Два варианта. Всего лишь два чёртовых варианта, ни один из которых не предполагал ответа в стиле: «Извини, я внезапно приняла обет молчания, ушла в монастырь и сменила имя на Агафью, так что вечеринка отменяется». Суа стояла посреди улицы, обдуваемая не слишком тёплым весенним ветром, и её палец завис над клавиатурой с такой нерешительностью, будто одно неверное нажатие могло запустить ядерную боеголовку прямиком в её светлое будущее. Ответить «заедь за мной» означало добровольно запереть себя в замкнутом пространстве автомобиля с человеком, которому она собиралась разбить сердце (ну, или хотя бы слегка его поцарапать), и ехать с ним полчаса в неловкой тишине, пропитанной запахом его парфюма и её собственной вины. Ответить «встретимся там» было чуть менее суицидально, но тогда ей придётся самой тащиться на другой конец города, трястись в автобусе и накручивать себя всю дорогу так, что к моменту приезда у неё от нервов начнёт дёргаться не только глаз, но и вся правая половина тела. Она начала печатать. «Привет! Давай встретимся там, не хочу тебя утруждать». Удалила. Слишком вежливо, звучит так, будто она строит из себя недотрогу, с которой нужно носиться. «Встретимся там». Удалила. Слишком сухо. Он решит, что она обиделась на то, что он бегал за ней весь день, хотя на самом деле это она бегала от него, как ошпаренный заяц от стаи голодных волков. «Я приеду сама, скинь точный адрес». Удалила. Звучит как приказ генерала перед наступлением. Суа сдавленно застонала, запрокинув голову к небу, и в итоге, после долгих пятнадцати минут мучительных сомнений, стоя на остановке под подозрительными взглядами прохожих, она набрала самое жалкое, самое трусливое, но единственно возможное сообщение: «Встретимся там. Адрес получила. Буду часам к девяти ✌️» Смайлик в конце был апогеем её лицемерия. Он должен был кричать: «Смотри, я абсолютно расслаблена, я классная и весёлая девчонка, которая вообще не планирует сегодня вечером устраивать сцену из дешёвой мыльной оперы!» На деле же этот смайлик кричал только о том, что Суа находилась на грани блядского нервного срыва. Ответ прилетел ровно через десять секунд: «Договорились. Буду ждать 😉» — Да чтоб тебя, — простонала она, пряча телефон в карман и чувствуя, как желудок делает предупредительный переворот. — И почему ты не мог оказаться обычным, самовлюблённым мудаком, Хван Хёнджин? Жизнь была бы намного проще! Эта обречённая мысль пульсировала в её голове всю дорогу до дома, не давая покоя ни на секунду, и плавно перетекла в стадию активного панического сбора, когда субботний вечер в квартире Суа традиционно начался с того, что её спальня превратилась в филиал ада для перфекциониста. Вся имеющаяся в наличии одежда — начиная от любимых, застиранных до состояния марли домашних футболок и заканчивая платьями, которые покупались по принципу «а вдруг меня позовут на блядки» — была безжалостно вывалена на кровать, стул, подоконник и частично на пол. В центре этого тканевого апокалипсиса стояла сама Суа, в одних только шортах и лифе, скрестив руки на груди и сверля взглядом кучу шмоток с таким упрямством, будто надеялась, что вещи сами испугаются, соберутся в идеальный лук и напрыгнут на неё. — Я выгляжу как проститутка на пенсии, — мрачно констатировала она, глядя на своё отражение в зеркале, где она всё-таки примерила короткое обтягивающее платье бордового цвета, которое купила два года назад в приступе необъяснимого шопоголизма и ни разу не надевала. — Не льсти себе, — донёсся с кровати ленивый, жующий голос Хан Джисона. Он лежал на самом краю матраса, чудом отвоевав себе пятачок пространства у горы джинсов, закинул ногу на ногу и хрустел чипсами прямо из огромной пачки. — Проститутки на пенсии хотя бы выглядят так, будто у них был богатый жизненный опыт. А ты выглядишь так, будто собралась на школьную дискотеку соблазнять физрука. — Джисон, если ты не перестанешь жрать в моей постели и сыпать крошки на мои чистые вещи, я клянусь, я заставлю тебя сожрать эту пачку вместе с упаковкой! — прошипела Суа, стягивая с себя бордовое недоразумение и с силой швыряя его в друга. Джисон ловко увернулся, платье улетело куда-то в район шкафа, а он лишь невозмутимо закинул в рот очередную чипсину. — Я здесь в качестве твоей моральной поддержки и голоса разума, — напомнил он, поправляя очки. — А голос разума требует углеводов, потому что наблюдать за твоей предсмертной агонией на трезвую голову и голодный желудок выше моих сил. Чего ты вообще так паришься? Ты же идёшь туда, чтобы отшить его. Надень джинсы, худи, сделай пучок на голове — идеальный образ для того, чтобы сказать: «Прости, Хёнджин, дело не в тебе, дело во мне, а ещё в моём бывшем и его бесячем младшем брате». — Я не могу пойти в худи! — Суа в отчаянии взмахнула руками, едва не смахнув с туалетного столика баночку с пудрой. — Если я приду как бомж, он решит, что я вообще не старалась! А если он решит, что я не старалась, значит, это свидание для меня ничего не значило с самого начала! А если оно ничего не значило, значит, я стерва, которая просто над ним издевается! Я должна выглядеть так, чтобы он понял: я уважаю его, я готовилась к встрече, но нам всё равно придётся расстаться! Джисон перестал жевать. Он медленно опустил пачку чипсов на колени, стряхнул крошки с пальцев и посмотрел на неё взглядом, полным искреннего, глубокого сочувствия, смешанного с подозрением в её умственной неполноценности. — Суа, — проникновенно начал он, — логика покинула этот чат примерно в тот момент, когда ты решила мстить Минхо через его брата. Но сейчас ты бьёшь все рекорды. Ты хочешь нарядиться так, чтобы парень, которого ты собираешься слить, подумал: «Вау, она такая красивая, как жаль, что она меня бросает, но зато как она старалась!». Ты серьёзно? Ты думаешь, мужская психика так работает? Спойлер: нет. Если ты придёшь слишком красивая, ему будет только обиднее! — Да пошёл ты, психолог хренов! — рыкнула она, хватая с кучи чёрные широкие брюки и короткий шёлковый топ на тонких бретельках, который открывал ключицы и полоску живота. — Я надену это! Оно нейтральное. — Это знаешь что? Примерно то, что у тебя скоро заболят почки, потому что на улице весна, а не разгар июля, — философски заметил Джисон, наблюдая, как она впихивается в брюки и начинает судорожно застёгивать молнию. — Но ладно, одобряю. Выглядит так, будто ты готова к серьёзному разговору, но при необходимости сможешь быстро убежать от него на своих платформах. Суа проигнорировала его комментарий, усаживаясь перед зеркалом и принимаясь за макияж. Руки слегка дрожали, и ровные стрелки, которые обычно получались у неё с закрытыми глазами за две минуты, сегодня упорно превращались в какие-то кривые зигзаги. На третьей попытке смыть и нарисовать заново, она злобно бросила подводку на стол и уткнулась лицом в ладони. — Я не смогу, — глухо донеслось из-под её рук. — Джисон, я не смогу это сделать. Я сейчас позвоню ему и скажу, что у меня инфекционная диарея. И что я не выйду из дома ближайшие две недели. Кровать скрипнула. Джисон отложил свои чипсы, поднялся и подошёл к ней, встав за её спиной. Он положил руки ей на плечи — тёплые и успокаивающие — и встретился с её растерянным взглядом в зеркале. В такие моменты он переставал быть тем язвительным придурком, с которым она ругалась по любому поводу, и становился тем самым человеком, который когда-то отбивал её от хулиганов в средней школе и сидел с ней на крыше, когда Минхо впервые довёл её до слёз. — Сможешь, — тихо, но очень твёрдо сказал он, слегка сжимая её плечи. — Ты пойдёшь туда, выпьешь один бокал чего-нибудь не слишком крепкого для храбрости, отведёшь его в сторону и просто скажешь правду. Что ты не готова и что просто запуталась. Как я понял вчера, он нормальный парень, Суа. Он не будет устраивать сцену или кидаться на тебя с кулаками. Да, ему будет неприятно, но это лучше, чем если ты продолжишь водить его за нос. Ты сделаешь это, потому что ты смелая, и потому что у тебя есть яйца. В отличие от некоторых бывших, которых мы не будем называть по имени. Суа криво усмехнулась, шмыгнула носом и взяла в руки ватную палочку, чтобы подтереть размазанную подводку. — Если он начнёт плакать, я умру прямо там, — честно призналась она. — Если он начнёт плакать, я лично подойду и дам ему салфетку, — пообещал Джисон. — А теперь дорисовывай свои глаза панды и пошли. Я уже вызвал такси, потому что если мы поедем на автобусе, ты успеешь передумать раз сто и выскочишь на ходу где-нибудь на полпути. И Джисон, как всегда, оказался прав, потому что всю дорогу в такси Суа то и дело порывалась попросить водителя развернуться, придумывая на ходу всё новые и новые, всё более абсурдные и нелепые причины для отмены, начиная от внезапного приступа клаустрофобии и заканчивая тем, что у неё дома якобы остался невыключенный утюг, которого у неё отродясь не было. Джисон лишь молча пресекал все её попытки сбежать одним строгим взглядом, пока машина наконец не остановилась у места назначения. Дом Бан Чана, студента старших курсов, которого Суа знала исключительно по слухам как парня, который пишет музыку в своей спальне и устраивает лучшие вечеринки на потоке, оказался огромным двухэтажным коттеджем в частном секторе, арендованным, судя по всему, в складчину. Ещё на подходе к дому стало понятно, что фраза «небольшая тусовка для своих», которую обронил Хёнджин, была наглой, откровенной ложью. Басы долбили так, что вибрировал даже асфальт под ногами, а на лужайке перед домом уже толпился народ со стаканчиками в руках, громко смеясь и перекрикивая музыку. Запах дешёвого алкоголя и электронных сигарет ударил в нос, как только Суа вышла из такси, заставив её инстинктивно вцепиться в рукав Джисона мёртвой хваткой. — Напомни мне, почему я не выбрала вариант с инфекционной диареей? — пробормотала она, с ужасом оглядывая толпу, в которой уже мелькали знакомые лица с её курса. — Потому что я не хочу, чтобы весь университет думал, что моя лучшая подруга засранка, в буквальном смысле этого слова, — невозмутимо отозвался Джисон, аккуратно, но настойчиво подталкивая её к входной двери. — Давай, хвост пистолетом! Мы зашли, мы нашли его, мы сказали правду, мы ушли. План-капкан, надёжный, как швейцарские часы. Главное — не пей ничего, что тебе нальют из пластиковой тары без маркировки, иначе разговор будет не о чувствах, а о том, как бы не проблеваться на его красивые, дорогие кроссовки. Они протиснулись сквозь узкий коридор, где парочка первокурсников уже выясняла отношения на повышенных тонах, и оказались в огромной гостиной, переоборудованной под танцпол. Светомузыка била по глазам хаотичными вспышками, воздух был густым и спёртым, а от количества людей у Суа начала слегка кружиться голова. Она крепче сжала руку Джисона, чувствуя себя так, словно добровольно шагнула в клетку с голодными львами, предварительно обмазавшись свежим стейком. Её глаза лихорадочно сканировали толпу, выискивая ту самую темноволосую макушку. Она надеялась, что найдёт его быстро, отстреляется и уедет домой, чтобы наконец-то выдохнуть и, возможно, всё-таки немного порыдать в подушку от переизбытка эмоций. Но Хёнджина нигде не было. Зато был кое-кто другой. Суа замерла, когда её взгляд наткнулся на диван в самом дальнем, более-менее освещённом углу комнаты. Там, развалившись с такой расслабленной, ленивой грацией, будто он был хозяином этого дома, сидел Ли Минхо. Её бывший парень, между прочим. Человек, из-за которого, собственно, и начался весь этот цирк с конями. И, конечно же, он был не один. Рядом с ним, прижимаясь к его плечу и заливисто смеясь над какой-то его шуткой, сидела та самая идеальная девица в фиолетовом платье, которую Суа видела под дубом. Внутри словно щёлкнул какой-то невидимый тумблер. Страх перед разговором с Хёнджином, чувство вины, дрожь в коленях — всё это мгновенно испарилось, вытесненное слепящей, обжигающей волной чистейшей, дистиллированной ярости. Минхо выглядел таким… таким счастливым. Будто её, Чон Суа, никогда и не было в его жизни. Будто не было тех вечеров, когда они сидели на её кухне до утра, будто не было их ссор, их примирений, её слёз и его безжалостного «я устал от тебя». Он поднял глаза именно в тот момент, когда Суа смотрела на него. Их взгляды пересеклись через всю комнату, сквозь толпу танцующих людей и вспышки стробоскопа. Улыбка на лице Минхо дрогнула, а потом медленно сползла, сменившись выражением лёгкого, раздражённого недоумения. Он даже не попытался отстраниться от своей новой пассии, лишь чуть сильнее сжал стакан в руке, глядя на Суа так, словно она была досадной помехой на его идеальном вечере. И вот в этот самый момент, когда её гордость, казалось, должна была рассыпаться в прах под этим снисходительным взглядом, кто-то мягко коснулся её плеча сзади. — Я уж думал, ты заблудилась, — раздался прямо над ухом низкий, бархатистый голос, от которого у большинства девчонок на потоке подкашивались ноги. Суа резко обернулась. Хван Хёнджин стоял так близко, что ей пришлось слегка задрать голову, чтобы посмотреть ему в лицо. И, чёрт возьми, почему он должен был выглядеть так возмутительно хорошо именно сегодня? На нём была свободная чёрная рубашка, расстёгнутая на пару верхних пуговиц, открывающая вид на ключицы, а его тёмные волосы были уложены с той небрежной идеальностью, на которую у нормальных людей уходит часа два перед зеркалом. Он улыбался — той самой искренней, тёплой улыбкой, которую она видела вчера в кафе. Улыбкой, которая предназначалась только ей одной. — Привет, — выдавила она, чувствуя, как язык внезапно стал онемевшим и неповоротливым, а заготовленная речь о расставании улетучилась из головы, оставив после себя звенящую пустоту. — Привет, — он чуть наклонился к ней, чтобы перекричать музыку, и этот жест, такой интимный и естественный, заставил её сердце пропустить удар. Он протянул ей красный пластиковый стаканчик. — Я взял тебе вишнёвый сидр. Ты вчера говорила, что терпеть не можешь пиво. Он помнил. Он, бляха-муха, помнил такую мелочь из их вчерашнего разговора. Суа стояла, сжимая в руке этот дурацкий красный стаканчик, и чувствовала себя самым мерзким существом на планете Земля. Краем глаза она заметила, как Джисон, стоящий чуть позади, делает ей страшные глаза и незаметно проводит ребром ладони по горлу, намекая, что пора действовать по плану. «Давай, Чон Суа, — сказала она сама себе. — Отведи его в сторону. Скажи, что ты не можешь встречаться с ним. Будь взрослой!» Она открыла рот, набирая в грудь побольше воздуха, чтобы произнести первую, самую сложную фразу: «Хёнджин, нам нужно поговорить», но её планы были жестоко и бесцеремонно нарушены. — Какая трогательная встреча, — протянул знакомый, сочащийся ядом голос сбоку. — Хёнджин, ты уверен, что ей можно наливать алкоголь? Вдруг у неё снова случится приступ неконтролируемой агрессии, и она начнёт раздавать пощёчины направо и налево? Ли Феликс собственной персоной. Он вынырнул из толпы словно чёрт из табакерки, сжимая в руке бутылку пива и глядя на Суа с нескрываемым презрением, что воздух вокруг них, казалось, упал на пару градусов. На нём была кожаная куртка, и выглядел он так, словно только что сошёл со страниц какого-то комикса про плохих парней, которые питаются чужими страданиями. Хёнджин слегка нахмурился, его улыбка померкла, и он сделал полшага вперёд, заслоняя Суа собой, в инстинктивном, защитном жесте. — Феликс, не начинай, — спокойно, но с нажимом сказал он. — Мы только пришли. — Я просто забочусь о твоей безопасности, друг мой, — хмыкнул Феликс, делая глоток пива и не сводя с Суа своих глаз. — Ты же знаешь, эта девушка — ходячая катастрофа. Сначала она притворяется, что ты ей интересен, а потом ты даже не заметишь, как окажешься пешкой в её очень тупой, очень детской попытке что-то доказать моему брату. Правда, Суа? Или ты уже рассказала ему, что вся ваша внезапная любовь — это просто дешёвый спектакль? Время остановилось. Музыка стихла для Суа в один момент, а толпа будто бы растворилась, оставив их втроём в эпицентре этого внезапно вскрывшегося гнойника. Суа задохнулась, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Кровь отхлынула от лица, и она медленно, с ужасом, перевела взгляд на Хёнджина, который стоял неподвижно. Его глаза, ещё секунду назад тёплые и улыбающиеся, теперь смотрели на неё с непониманием, которое на долю секунды сменилось растерянностью, а затем начали стремительно темнеть, превращаясь в нечто пугающее. — Что он несёт, Суа? — тихо спросил Хёнджин, и в его голосе больше не было ни капли той мягкости. Джисон позади неё тихо, но очень отчётливо выматерился, а Суа поняла только одно: план по «взрослому и адекватному» только что с треском провалился в преисподнюю, и теперь её ждала настоящая, жестокая и добровольная заслуженная казнь. И блёстки на её топе точно не помогут смягчить этот нарастающий скандал. Слова Феликса повисли в прокуренном воздухе гостиной не просто как неловкая фраза, а как звук взведённого курка в абсолютно тихой комнате, и Суа физически ощутила, как время замедлило свой ход, превращая каждую последующую секунду в изощрённую, растянутую пытку. Басы из колонок всё ещё били по барабанным перепонкам, толпа вокруг продолжала прыгать и смеяться, но для них троих — и для Джисона, застывшего за её спиной изваянием — мир схлопнулся до размеров этого крошечного пятачка между танцполом и диваном, на котором, к слову, всё ещё сидел Ли Минхо, теперь уже с нескрываемым и хищным интересом наблюдающий за разворачивающейся драмой. Хёнджин смотрел на неё сверху вниз, и в его потемневших глазах, в том, как напряглась его челюсть и как дрогнули пальцы, плескался такой коктейль из растерянности, надежды и зарождающегося ужаса, что Суа захотелось провалиться сквозь землю прямо сейчас, минуя все слои литосферы. «Что он несёт, Суа?» — этот вопрос эхом отбивался от стенок её черепа, требуя ответа, которого у неё не было, точнее, он был, но произнести его вслух означало подписать себе окончательный, не подлежащий обжалованию приговор. Она открыла рот, отчаянно пытаясь выдавить из себя хоть какую-то жалкую ложь, чтобы оттянуть неизбежное, чтобы увести его отсюда и объяснить всё наедине, но горло сковало спазмом, что из него вырвался лишь жалкий, прерывистый выдох. И этого выдоха, этой её преступной, трусливой заминки оказалось более чем достаточно. Лицо Хёнджина изменилось до неузнаваемости за какую-то долю секунды: та самая мягкая, искренняя улыбка, которая предназначалась ей одной, исчезла, словно её стёрли наждачной бумагой, уступая место холодному осознанию, заставляя Суа инстинктивно отшатнулась назад, едва не сбив с ног Джисона. — Значит, это правда, — голос Хёнджина прозвучал пугающе спокойно, но в этом было столько скрытой ярости, что даже ухмыляющийся Феликс на секунду перестал выглядеть таким уж довольным собой, чуть отступив в сторону. — Ты всё это время просто играла со мной? Все эти разговоры, кафе, твои улыбки… тот поцелуй. Это всё было ради того, чтобы отомстить Минхо? Суа судорожно замотала головой, чувствуя, как на глаза наворачиваются злые, отчаянные слёзы, которые она так ненавидела, но которые сейчас предательски жгли уголки глаз. — Хёнджин, послушай, всё не так просто… я… я хотела тебе всё рассказать сегодня, клянусь! — её голос сорвался на жалкий писк, и она протянула к нему трясущуюся руку, словно пытаясь удержать ускользающую реальность, но он брезгливо дёрнулся в сторону, будто её прикосновение могло оставить на нём токсичный ожог. — Не так просто? — он коротко и зло рассмеялся, привлекая внимание уже не только их тесной компании, но и ближайших танцующих, которые начали оборачиваться на источник шума, почуяв бесплатное зрелище. — А по-моему, всё предельно просто, Чон Суа. Ты просто пустоголовая, жалкая стерва, у которой эго размером с этот дом! Ты так боялась показаться брошенной и никому не нужной истеричкой, что решила вытереть ноги о первого, кто к тебе нормально отнёсся? Знаешь, — он шагнул к ней вплотную, нависая над ней всей своей высокой фигурой, и в его глазах сейчас горела такая неприкрытая, концентрированная ненависть, что Суа захотелось сжаться в комок, — я искренне думал, что Ли Минхо конченый мудак, раз так поступил с тобой. Но теперь я понимаю, что он просто вовремя спасся. Он сделал одолжение самому себе, скинув этот балласт, потому что ты — фальшивка. Дешёвая, истеричная подделка, которая только и умеет, что устраивать цирк и манипулировать людьми, потому что по-другому привлечь к себе внимание ты просто не способна! Ты ничтожество, Суа. И мне мерзко от того, что я вообще повёлся на твой дешёвый спектакль. Каждое его слово, пропитанное ядом уязвлённого мужского самолюбия и искренней, неподдельной обидой, впивалось в неё ядовитыми дротиками, парализуя волю и выбивая остатки воздуха из лёгких. Толпа вокруг зашумела, кто-то присвистнул, где-то раздался смешок, и краем глаза Суа уловила, как Минхо, сидящий на диване, едва заметно усмехнулся, что-то шепнув на ухо своей спутнице. Это было тотальное, публичное уничтожение, к которому она не была готова, и самое страшное заключалось в том, что где-то глубоко внутри себя она понимала: Хёнджин прав. Каждое его грубое, беспощадное слово было заслуженным, потому что она сама создала эту ситуацию, сама заложила эту бомбу и сама же на неё села. Она стояла, глотая слёзы, не в силах даже поднять на него взгляд, когда из-за её спины внезапно вынырнула рука в знакомой джинсовой куртке и грубо, со всей силы, оттолкнула Хёнджина назад. — Закрой свой грязный рот, Хёнджин, пока я тебе его не порвал! — рявкнул Джисон с такой несвойственной ему яростью, что Суа вздрогнула, выныривая из своего оцепенения. Хан Джисон, человек, который избегал конфликтов любой ценой, который всегда предпочитал решать проблемы сарказмом и который физически был чуть ли не вдвое уже широкоплечего Хёнджина, сейчас стоял перед ней живым щитом, сжимая кулаки так, что побелели костяшки, и тяжело дышал, готовый броситься на амбразуру. Хёнджин, пошатнувшись от неожиданного толчка, устоял на ногах, и его лицо исказила гримаса неконтролируемого бешенства. Красный стаканчик выскользнул из его пальцев, заливая пол липким сидром, и он шагнул навстречу Джисону, сжимая челюсти. — Отойди, Джисон, это не твоё дело, — прошипел он сквозь зубы. — Или ты тоже в доле? Решил побыть верным пёсиком у своей чокнутой подружки, пока она раздвигает ноги в поисках внимания? Этот грязный, низкий выпад стал последней каплей. Джисон даже не стал отвечать. Он просто выбросил руку вперёд, и звук глухого удара кулака о скулу Хёнджина прозвучал слишком громко. Толпа вокруг взвыла, моментально образуя плотное кольцо, отрезая им пути к отступлению. Хёнджин отлетел назад, врезавшись спиной в кого-то из студентов, но тут же, словно пружина, оттолкнулся и с размаху впечатал свой кулак прямо в лицо Джисона. Тот пошатнулся, из разбитой губы потекла кровь, очки слетели с носа и затерялись где-то под ногами толпы, но он не упал, лишь с глухим рыком бросился на Хёнджина, сбивая его с ног прямо на залитый алкоголем паркет. Начался совершенно неконтролируемый хаос. Они катались по полу, сцепившись в клубок, нанося друг другу беспорядочные удары, пока толпа орала, снимала всё на телефоны и даже не пыталась их разнять. Феликс, стоявший неподалёку, только брезгливо поморщился, отступая на шаг, чтобы не запачкать кроссовки, а Суа, наконец-то пришедшая в себя от шока, с истошным криком бросилась в самую гущу событий, пытаясь ухватить Джисона за плечи и оттащить от разъярённого Хёнджина. — Хватит! Пожалуйста, прекратите! Джисон, отпусти его! — кричала она, срывая голос, её руки скользили по их курткам, кто-то из толпы грубо оттолкнул её в сторону, и она едва не упала, чудом удержавшись на ногах. Парни её не слышали, ослеплённые злостью, превратившись в двух обезумевших животных, для которых не существовало ничего, кроме желания уничтожить противника. Суа задыхалась от слёз, паники и всепоглощающего чувства вины. Это она во всём виновата… Из-за неё Джисона сейчас избивают, из-за неё Хёнджин превратился в монстра, из-за неё этот вечер стал катастрофой! Не выдержав этого давления, она отступила на шаг, зажмурилась и закричала так громко, как только могли выдержать её лёгкие, перекрывая гул толпы и музыку: — ВЫ ОБА ТУПЫЕ, НЕВЫНОСИМЫЕ ИДИОТЫ! НЕНАВИЖУ ВАС! Не дожидаясь, пока они отреагируют, не в силах больше вынести ни секунды нахождения в этом душном помещении, она развернулась и, грубо расталкивая плечами обступивших их студентов, бросилась прочь. Она бежала вслепую, не разбирая дороги, ударяясь о чьи-то спины, пока не наткнулась на стеклянную дверь, ведущую на задний двор. Толкнув её всем телом, Суа вывалилась на улицу, в спасительную прохладу апрельского вечера, и побежала дальше, подальше от света окон, к высокому забору, где в густой тени декоративных кустов стояла старая деревянная скамейка. Она рухнула на неё, подтянула колени к груди, обхватив их руками, и окончательно, бесповоротно сломалась. Слёзы хлынули из глаз бесконечным, солёным потоком, смывая остатки макияжа и сбивая дыхание. Суа рыдала так отчаянно и громко, как не рыдала даже в ту ночь, когда от неё ушёл Минхо. Тогда это была боль потери, обида на несправедливость мира. Сейчас же это была чистая, незамутнённая ненависть к самой себе. Слова Хёнджина — жестокие, хлёсткие, чёрствые — крутились в голове на повторе, и с каждым кругом она соглашалась с ними всё больше. «Пустоголовая стерва». «Дешёвая фальшивка». «Жалкая подделка». Он был прав от первого до последнего слова. Она заслужила всё это: и публичное унижение, и презрительный взгляд Минхо, и этот проклятый скандал, который теперь будет обсуждать весь университет. Она заслужила быть той, кого ненавидят, потому что она сама решила сыграть роль кукловода, не имея на это ни малейшего морального права. Ей хотелось вырвать собственное сердце, лишь бы оно перестало так невыносимо, так физически больно ныть от осознания того, в какое чудовище она превратилась в попытке доказать свою значимость. Она просидела так, кажется, целую вечность, раскачиваясь из стороны в сторону, глотая слёзы и холодный воздух, пока рыдания не перешли в тихие, судорожные всхлипы, а тело не начало бить мелкой дрожью от переохлаждения — короткий шёлковый топ совершенно не спасал от ночного ветра. Музыка из дома доносилась сюда глухими ударами, напоминая о том, что жизнь там, за стеклом, продолжается, пока её собственная, кажется, остановилась навсегда. Тихий скрип гравия под тяжёлыми шагами заставил её вздрогнуть и инстинктивно вжаться в спинку скамейки, но когда из темноты вынырнула знакомая, слегка ссутулившаяся фигура, Суа только судорожно выдохнула, чувствуя, как новый ком подступает к горлу. Джисон молча подошёл к ней, тяжело плюхнулся на скамейку рядом и с протяжным стоном откинул голову назад, уставившись в звёздное небо. Выглядел он так, словно его переехал асфальтоукладчик: правая скула уже начала наливаться багровым синяком, нижняя губа была разбита в кровь, рукав джинсовки порван по шву, а на костяшках пальцев ссадины смешались с кровью Хёнджина. Очков на нём, естественно, не было. Суа смотрела на его избитое лицо, и её нижняя губа снова предательски задрожала. — Джисон… — её голос был хриплым, жалким и едва различимым из-за слёз. — Господи, Джисон, прости меня. Прости меня, пожалуйста. Я такая дура… Он не стал читать ей нотации. Не стал говорить, что предупреждал её. Не стал упрекать в том, что из-за её идиотского плана ему теперь придётся неделю питаться через трубочку и ходить на пары в солнечных очках. Он просто тяжело вздохнул, поморщившись от боли в разбитой губе, подвинулся ближе и молча, крепко обхватил её за плечи, притягивая к себе. Суа уткнулась носом в его плечо, пахнущее потом и дешёвым пивом, которым их окатило во время драки, и снова разрыдалась, вцепившись в его куртку заледеневшими пальцами, как в единственную константу в её разрушенном мире. — Если этот придурок ещё раз назовёт меня верным пёсиком, я клянусь, я откушу ему нос, — глухо пробормотал Джисон ей в макушку, осторожно поглаживая её по вздрагивающей спине. — И кстати, ты мне должна новые очки. И оплатить счёт от стоматолога, если выяснится, что этот шкаф выбил мне зуб. Я пока не проверял, боюсь расстраиваться. Суа издала нервный, истерический смешок, который тут же превратился во всхлип, и сильнее прижалась к его боку, чувствуя, как от его тепла её собственная дрожь начинает понемногу утихать. — Я всё оплачу, — пробормотала она сквозь слёзы. — Очки, стоматолога, психотерапевта… всё, что скажешь. Только, пожалуйста, не ненавидь меня так же сильно, как они. Я сама себя уже ненавижу за всех вас вместе взятых. Джисон хмыкнул, покрепче перехватывая её плечо и укладывая свой подбородок ей на макушку. — Глупая, — тихо сказал он, и в этом единственном слове было столько всепрощающей, бесконечной преданности, что Суа поняла — несмотря на весь этот ад, у неё всё ещё есть человек, который останется с ней, даже когда она будет неправа. — Я не могу тебя ненавидеть, Суа. Кто-то же должен вытаскивать тебя из того дерьма, в которое ты регулярно ныряешь с головой. Но если ты ещё раз решишь поиграть в роковую мстительницу, я лично запру тебя в подвале до самого выпуска, уяснила? А теперь вытирай сопли, пока мы тут оба не отморозили себе почки. Нам ещё нужно придумать, как незаметно свалить с этой вечеринки года… Суа шмыгнула носом, всё ещё судорожно цепляясь за разодранный рукав его джинсовки, словно это был единственный прочный и надёжный спасательный трос в бушующем, вышедшем из-под контроля океане её собственного беспросветного идиотизма, и попыталась сделать глубокий вдох, который тут же прервался очередной жалкой, сдавливающей горло икотой. Ночной ветер пробирался под тонкий шёлк её топа, покрывая кожу мурашками и заставляя её трястись уже не только от нервного истощения, но и от банального, пронизывающего до костей холода, однако отстраняться от Джисона она не собиралась, потому что сейчас он был единственным теплом — и физическим, и моральным — в радиусе её разрушенной вселенной. Он сидел неподвижно, позволяя ей вымазывать свою куртку вперемешку со слезами, остатками тонального крема и поплывшей подводкой, лишь изредка тихо шипел сквозь зубы, когда она в порыве раскаяния слишком сильно прижималась к его ушибленным рёбрам, по которым Хёнджин, судя по всему, тоже успел знатно пройтись. Басы с вечеринки продолжали сотрясать стёкла коттеджа, где-то вдалеке смеялись пьяные студенты, а здесь, в спасительной темноте заднего двора, пахло сырой землёй, свежескошенной травой и той самой горькой правдой, от которой Суа так отчаянно бегала последние дни, пока не врезалась в неё на полной скорости. — Кстати, — внезапно нарушил затянувшуюся паузу Джисон, и его голос прозвучал слегка гнусаво из-за того, что разбитая губа, видимо, начала опухать и мешала ему нормально разговаривать. — Пока я там получал по лицу от парня, который раза в полтора шире меня в плечах, и слушал, как ты кричишь, что ненавидишь нас обоих, меня внезапно посетило озарение. Можно сказать, словил инсайт в состоянии аффекта. Суа замерла, прекратив всхлипывать, и осторожно приподняла голову, заглядывая в его избитое лицо с примесью нового, зарождающегося ужаса, потому что инсайты Джисона редко предвещали ей что-то хорошее, а учитывая контекст сегодняшнего вечера, она была морально готова к тому, что он сейчас объявит о завершении их многолетней дружбы. — Какое ещё озарение? — хрипло спросила она, вытирая мокрые щёки тыльной стороной ледяной ладони. — Я допёр, откуда взялись те дебильные слухи про то, что мы с тобой спим, — будничным тоном заявил он, чуть поморщившись и осторожно ощупывая свою пострадавшую скулу. — Я всё думал, кому вообще могло прийти в голову сочинить такую специфическую дичь, учитывая, что мы с тобой ведём себя скорее как старая супружеская пара в стадии затяжного бракоразводного процесса, чем как тайные любовники. А потом вспомнил твой вчерашний марш-бросок в туалет после того, как мы увидели Минхо с той выдрой. Ты вернулась оттуда с таким лицом, будто только что подожгла мусорный бак и очень гордилась тем, как он полыхает. Это ведь была ты, да? Ты сама ляпнула это каким-то сплетницам назло? Внутри у Суа всё оборвалось, ухнув куда-то в район замёрзших пяток, и она резко отстранилась, глядя на него широко распахнутыми, полными неподдельного шока и отчаяния глазами. Из всех возможных сценариев развития этого разговора она никак не ожидала, что её самый позорный, самый абсурдный секрет вскроется именно сейчас, когда она и так уже пробила дно своего морального падения. — Джисон, я… Господи, пожалуйста, только не убивай меня! — её голос снова сорвался на панический писк, и она в ужасе закрыла лицо руками, готовая прямо сейчас провалиться сквозь землю. — Я не хотела, клянусь! Я просто сидела в кабинке, а эти курицы начали обсуждать меня, говорить, что я истеричка, что я вешаюсь на Хёнджина от недостатка внимания, что Минхо правильно сделал, что бросил меня… У меня просто забрало упало! Я вышла и сказала им, что я сплю с тобой, чтобы… чтобы… я даже не знаю, чтобы что! Чтобы их перекосило! Это был тупой, неконтролируемый импульс, я сразу же об этом пожалела! Прости меня, пожалуйста, прости, я завтра же встану посреди главного холла и закричу, что я всё выдумала, что между нами ничего нет, что я девственница, да что угодно закричу! Она тараторила это всё на одном дыхании, глотая слова и слёзы, искренне ожидая, что сейчас он окончательно выйдет из себя, наорёт на неё, скажет, что она сумасшедшая и что он больше не хочет иметь с ней ничего общего. Но вместо крика или тяжёлых вздохов разочарования над её ухом вдруг раздался немного хриплый и болезненный из-за разбитой губы смешок. Суа убрала руки от лица и недоверчиво уставилась на друга, который откинулся на спинку скамейки и смотрел на неё с искрящейся весельем насмешкой в своём единственном не заплывшем глазу. — Эй, полегче, не надо никаких публичных опровержений, — он махнул рукой, словно отгоняя от себя её панику, и криво, но абсолютно искренне улыбнулся. — Ты что, сдурела? Знаешь, как взлетел мой рейтинг на факультете за эти два дня? До этого я был просто Хан Джисоном, заучкой в очках, который вечно таскается за самой громкой девчонкой на курсе и даёт списать конспекты. А теперь? Теперь я скрытый гигант секса, тёмная лошадка, альфа-самец, который умудряется удовлетворять самую скандальную и неуправляемую истеричку универа так, что она даже ни на кого другого не смотрит! Да пацаны с параллели сегодня смотрели на меня с таким уважением, будто я открыл лекарство от рака или в одиночку завалил медведя! Суа моргнула раз, другой, не в силах поверить своим ушам. Её мозг, истерзанный истерикой и чувством вины, отказывался обрабатывать эту информацию. — Ты… ты что, серьёзно сейчас? — недоверчиво пробормотала она. — Ты не злишься? — Суа, на фоне того, что я только что устроил мордобой из-за того, что ты решила поиграть в роковую женщину с местным принцем, слухи о нашей бурной половой жизни — это такая мелочь, что мне даже смешно, — он пожал плечами, хотя по его лицу было видно, что это движение отдалось болью где-то в спине. — К тому же, согласись, звучит солидно. «Хан Джисон — укротитель строптивых». Я даже подумываю распечатать это на футболке. Единственный минус этой ситуации заключается в том, что когда правда вскроется, мне придётся вернуться к своему унылому имиджу ботаника, а я уже начал привыкать к взглядам восхищённых первокурсниц. Так что расслабься, этот косяк я тебе прощаю. Авансом. Напряжение, которое до этого скручивало её внутренности в тугой морской узел, вдруг начало стремительно отступать, оставляя после себя опустошающую лёгкость, и Суа, сама от себя того не ожидая, издала какой-то странный булькающий звук, который тут же перерос в нервный смех. Она смеялась, размазывая по лицу слёзы и остатки туши, смеялась над абсурдностью ситуации, над разбитым лицом Джисона, над его дурацкими шутками и над тем, насколько же сильно ей повезло в этой жизни иметь рядом человека, который способен превратить её самую масштабную катастрофу в повод для идиотской шутки. Джисон, глядя на неё, тоже начал смеяться, тут же хватаясь за рёбра и морщась, и несколько минут они просто сидели на этой старой скамейке в тёмном дворе чужого дома, два побитых, замёрзших и морально истощённых идиота, и хохотали так, словно ничего страшного не произошло. Но реальность, как ей и свойственно, не заставила себя долго ждать, напомнив о себе резким порывом ледяного ветра, который пробрался под одежду, заставив Суа громко клацнуть зубами. Джисон тут же перестал смеяться, стянул с себя свою потрепанную, пережившую драку джинсовую куртку и, не обращая внимания на её слабые протесты, накинул ей на плечи, кутая так, словно она была маленьким ребёнком. — Так, всё, время комедии подошло к концу, возвращаемся в реальность, — скомандовал он, поднимаясь со скамейки и протягивая ей руку, чтобы помочь встать. — Нам нужно уходить отсюда, причём срочно. У меня есть стойкое ощущение, что если мы сейчас вернёмся через гостиную, нас либо добьёт Хёнджин, если он уже очнулся, либо Феликс решит добавить от себя за компанию. Плюс, я абсолютно не горю желанием пересекаться взглядами с Минхо и его новой пассией. Суа благодарно вцепилась в его тёплую, шершавую ладонь и поднялась на затёкших ногах, кутаясь в куртку, которая пахла им и продолжала сохранять тепло его тела. Перспектива возвращаться в дом вызывала у неё приступ тошноты и паники, поэтому она с готовностью закивала, оглядываясь по сторонам в поисках альтернативных путей отступления. Участок был обнесён высоким забором из кованых прутьев, но в самом углу, где росли густые, раскидистые кусты сирени, виднелась невысокая декоративная калитка, которая, судя по её заржавевшему виду, не открывалась со времён основания этого района. — Придётся лезть, — мрачно констатировал Джисон, проследив за её взглядом. — Надеюсь, твои платформы не прикручены к ногам намертво, потому что грация кошки и ловкость картошки — это сейчас наш единственный шанс на спасение. Джисон, тихо ругаясь сквозь зубы и постанывая при каждом неловком движении, первым вскарабкался на решётку, перекинул ноги и с глухим стуком спрыгнул на асфальт со стороны улицы. Суа, путаясь в широких штанинах и пытаясь удержать на плечах его куртку, лезла следом с грацией парализованного кузнечика. Когда она застряла на самом верху, зацепившись ремнём за один из прутьев, и в отчаянии зашипела, что останется здесь жить и пусть её съедят бродячие собаки, Джисон просто потянул её за лодыжки, заставив с визгом свалиться прямо на него. Они рухнули на пыльный тротуар, переплетясь конечностями, как два куска переваренных макарон, и ещё пару минут лежали в темноте, тяжело дыша и боясь пошевелиться, ожидая, что на шум сейчас выбежит половина студентов, но за грохотом басов их эпичное падение осталось абсолютно незамеченным. С трудом поднявшись, отряхнувшись от пыли и сухих листьев, они молча побрели по тёмной улице прочь, не оглядываясь назад. Только дойдя до перекрёстка, где горел одинокий, тусклый фонарь, Джисон достал из кармана чудом уцелевший телефон и вызвал такси до квартиры Суа, потому что отпускать её одну в таком состоянии он категорически отказался, да и его собственное лицо настоятельно требовало встречи с аптечкой, льдом и, желательно, парой таблеток сильного обезболивающего. Поездка в такси прошла в тишине. Водитель, бросив в зеркало заднего вида один-единственный взгляд на избитого парня и зарёванную девушку в мужской куртке, благоразумно решил не задавать лишних вопросов и просто включил радио на минимальную громкость. Суа сидела, прижавшись лбом к прохладному стеклу, и смотрела, как за окном проносятся ночные огни города, размываясь в длинные неоновые полосы из-за влаги, которая всё ещё стояла в глазах. Адреналин, который последние несколько часов бурлил в её крови, заставляя бежать, кричать и паниковать, окончательно испарился, оставив после себя лишь усталость и пугающее осознание того, что завтра наступит утро, а за ним неизбежно придёт понедельник. И в этот понедельник ей придётся войти в университетские двери, где её уже будут ждать последствия этого вечера. Ей придётся смотреть в глаза людям, которые видели, как её публично унизили и растоптали, придётся пересекаться в коридорах с Хёнджином, который теперь ненавидит её больше всего на свете, и с Феликсом, который наверняка не упустит шанса добить её своими ядовитыми комментариями. И, что самое страшное, теперь ей даже не за что было зацепиться — её спасительная гордость, её желание доказать Минхо свою крутость оказались лишь мыльным пузырём, который лопнул, оставив её один на один с собственной глупостью. Дома у Суа их встретила уютная тишина пустой квартиры, которая сейчас казалась самым безопасным бункером в мире. Они даже не стали включать верхний свет в коридоре, молча стянули обувь и прошли на кухню, где Суа, действуя на чистом автопилоте, усадила друга на табуретку, а сама достала из навесного шкафчика аптечку и упаковку замороженного зелёного горошка из морозилки. Следующие полчаса прошли в сосредоточенном молчании, прерываемом лишь тихим шипением Джисона, когда ватный диск, обильно смоченный перекисью, касался его разбитой скулы и рассечённой губы. Суа действовала предельно осторожно, её руки всё ещё слегка подрагивали, но она упрямо хмурилась, стирая засохшую кровь с его подбородка и обрабатывая сбитые костяшки пальцев, которыми он так отчаянно защищал её честь, которой, по её собственному мнению, у неё уже давно не осталось. Когда с ранами было покончено, она приложила к его скуле холодный пакет с горошком, обёрнутый в кухонное полотенце, и бессильно опустилась на соседний стул, подперев голову руками. — Спасибо, медсестра Чон, — невнятно пробормотал Джисон, придерживая лёд здоровой рукой, и скосил на неё глаз. — Выглядишь так, будто это ты сегодня дралась на полу с двухметровым шкафом, а не я. — Я чувствую себя так, будто меня пропустили через мясорубку, потом собрали обратно, поняли, что получилось криво, и пропустили ещё раз, — честно призналась Суа, закрывая глаза. — Джисон… как я вообще пойду туда в понедельник? Как я буду смотреть на них всех? Весь универ будет тыкать в меня пальцем. Я же теперь официально главная фальшивка и истеричка курса, и самое ужасное, что я даже не могу сказать, что это не так. Он помолчал несколько секунд, глядя на то, как свет уличного фонаря из окна падает на её растрёпанные волосы и опущенные плечи, а затем по-стариковски вздохнул. — Знаешь, Суа, — его голос стал серьёзным, лишённым привычного сарказма. — Ты можешь спрятаться здесь, закрыться в квартире, заблокировать все номера и взять академ. Это самый лёгкий путь, но мы оба знаем, что ты этого не сделаешь, потому что трусость — это единственное, в чём тебя нельзя упрекнуть. Да, в понедельник будет ад. Да, они будут шептаться. Да, Хёнджин будет смотреть на тебя с ненавистью, а Феликс будет ухмыляться. И ты не сможешь это исправить, потому что ты действительно по-крупному облажалась. Но знаешь, в чём разница между той Суа, которая была неделю назад, и той, которая сидит сейчас передо мной? Суа приоткрыла один глаз, мрачно ожидая, что он скажет дальше. — И в чём же? В том, что у меня теперь нет гордости, а у тебя нет очков? — В том, что ты наконец-то достигла дна, — Джисон едва заметно улыбнулся. — А когда ты на самом дне, отталкиваться и плыть наверх гораздо проще, потому что падать больше некуда. Ты признала, что была неправа. Ты поняла, как отвратительно поступила. Это больно, это мерзко, но зато честно. И в понедельник ты пойдёшь туда не для того, чтобы кому-то что-то доказывать, не для того, чтобы мстить Минхо или строить из себя непробиваемую сучку. Ты пойдёшь туда, чтобы просто принять последствия своих действий. И когда они увидят, что ты не сломалась, не сбежала и не пытаешься оправдываться, им очень быстро надоест это обсуждать. Люди любят драму, Суа, но только до тех пор, пока жертва сопротивляется. Она слушала его спокойный, ровный голос, и где-то внутри, под толстым слоем стыда, страха и отчаяния, начало медленно, неуверенно прорастать крошечное, едва заметное семечко решимости. Джисон был прав. Она сама заварила эту кашу, и ей её расхлёбывать. Убегать, прятаться по туалетам и избегать взглядов — значит расписаться в паспорте собственной жалости к себе. Она облажалась, она сделала больно хорошему человеку, она подставила друга, но это не конец света. Это просто чудовищно огромная, болезненная ошибка, за которую придётся платить. И платить она будет с высоко поднятой головой, даже если внутри всё будет сжиматься от страха. — Ты уверен, что не хочешь перевестись на факультет психологии? — тихо спросила она, шмыгнув носом и открывая глаза. — У тебя явно есть к этому талант. — Я уверен, что хочу спать, чтобы моё лицо перестало так адски болеть, — проворчал он, поднимаясь со стула и направляясь в сторону гостиной, где его уже ждал спасительный диван. — Иди умывайся, смывай с себя этот флёр роковой женщины и ложись. Завтра воскресенье, у нас есть целый день на то, чтобы морально подготовиться к казни, так что не трать время на рефлексию. Спокойной ночи, чудовище. — Спокойной ночи, гигант секса, — криво усмехнулась Суа ему вслед, чувствуя, как на губах впервые за этот бесконечно долгий вечер появляется настоящая, пусть и слабая, улыбка. Она осталась сидеть на кухне одна, слушая тиканье настенных часов и мерное гудение холодильника. Впереди был сложный день, а за ним — ещё более сложная неделя, но сейчас, глядя на пустую кухню и понимая, что в соседней комнате спит человек, который принял на себя удар ради неё, Чон Суа точно знала: она справится. Даже если ей придётся пройти через все круги университетского ада.