Сердцеедка

Воскресенье пролетело так быстро и незаметно, словно кто-то нажал на кнопку ускоренной перемотки, безжалостно стирая из реальности те жалкие двадцать четыре часа, которые были выделены Суа на моральную подготовку к неизбежному. Весь день прошёл в каком-то вязком, полусонном анабиозе: они с Джисоном почти не разговаривали, перемещаясь по её квартире, как две мыши, лишь изредка сталкиваясь на кухне у холодильника, чтобы достать очередную порцию льда или заварить крепкий кофе, который на вкус казался чистой горечью, идеально гармонирующей с их внутренним состоянием. Суа несколько раз порывалась начать извиняться заново, глядя на то, как стремительно правая половина лица её лучшего друга меняет оттенки с багрового на устрашающий фиолетово-жёлтый, но Джисон лишь молча отмахивался здоровой рукой, всем своим видом показывая, что тема закрыта, лимит страданий на эти выходные исчерпан, и любые попытки рефлексии будут пресекаться на корню. Когда в понедельник утром прозвенел будильник, Суа не испытала ни шока, ни желания разбить телефон о стену — только ту самую обречённость висельника, за которым наконец-то пришли, чтобы отвести на эшафот. Она встала с кровати и поплелась в ванную, стараясь не смотреть в зеркало дольше необходимого. В её голове, обычно работающей на сумасшедших скоростях и генерирующей десятки идей в минуту, сейчас было пугающе пусто, словно все мысли выжгло напалмом после субботней истерики. Впервые за долгое время она не стала стоять перед открытым шкафом, мучительно выбирая, что же ей надеть. Она просто вытащила первые попавшиеся джинсы из плотного денима, белую базовую футболку и накинула сверху объёмный, тёмно-синий кардиган крупной вязки, который обычно носила только дома, когда болела или когда ей хотелось завернуться во что-то огромное и безопасное. Никаких стрелок, никаких ярких губ — лишь немного консилера под глаза, чтобы не пугать людей трупным видом, и тугой, низкий хвост, стянувший волосы так сильно, что слегка тянуло кожу на висках. Это была не одежда, это была броня. Нейтральная, максимально закрытая и не привлекающая внимания броня для человека, который собирался пройти через минное поле. Джисон ждал её у подъезда, прислонившись спиной к холодной кирпичной стене, и при виде него Суа всё-таки не смогла сдержать полного раскаяния вздоха. Если в субботу ночью в темноте его раны и ссадины выглядели просто как результат неудачной драки, то сейчас, при безжалостном свете весеннего утреннего солнца, последствия кулаков Хван Хёнджина предстали во всей своей красе. Правая скула Джисона превратилась в живописное полотно современного искусства, переливаясь оттенками от сливового до гнилостно-зелёного, нижняя губа была неприятно раздута и пересечена тёмной трещинкой запёкшейся крови, а на носу криво сидели старые, запасные очки с чуть поцарапанной оправой, которые он, видимо, откопал где-то в недрах своих ящиков. Он выглядел так, словно его переехал грузовик, сдал назад, чтобы убедиться в результате, и уехал обратно. — Только попробуй сейчас снова начать ныть и просить прощения, и я развернусь и уйду домой, оставив тебя на растерзание толпе, — предупреждающе прогнусавил он, заметив, как болезненно скривилось её лицо при виде его синяков. Он оттолкнулся от стены, сунул руки в карманы своей ветровки и кивнул в сторону автобусной остановки. — Выглядишь, кстати, на удивление адекватно. Я боялся, что ты решишь прийти в траурной вуали или, наоборот, наденешь неоновый розовый, чтобы показать всем, что ты на позитиве. — Я решила прийти в образе человека, который осознал свою ничтожность и готов принять кару небесную, — тихо отозвалась Суа, пристраиваясь рядом с ним и стараясь идти так, чтобы случайно не задеть его больную сторону. — Тебе сильно больно? Ты пил обезболивающее? — Я выпил две таблетки ибупрофена, запил их энергетиком и чувствую себя так, будто могу силой мысли гнуть ложки, — невозмутимо парировал Джисон, хотя лёгкая хромота на правую ногу выдавала его с головой. — А вот тебе стоит выпить валерьянки, потому что ты бледная, как смерть, и дрожишь так, будто мы идём не на пары, а на жертвоприношение в действующий вулкан. Расслабься, Суа. Никто нас убивать не будет. Максимум — посмотрят косо и пошепчутся, как крысы, по углам. Слова Джисона должны были успокаивать, но когда они вышли из автобуса и приблизились к кованым воротам университета, сердце Суа забилось где-то в районе горла, перекрывая кислород. Внутренний перфекционист, который всю её жизнь требовал, чтобы она была идеальной, непобедимой и всегда выходила сухой из воды, сейчас бился в агонии, понимая, что сегодня её репутация будет не просто подмочена, а растоптана в грязь на глазах у всех. И её опасения оправдались в ту же секунду, как только они переступили порог главного холла. Если раньше её появление сопровождалось обычным, фоновым шумом студенческой жизни, то сейчас, стоило им с Джисоном войти в двери, как невидимая волна тишины, смешанной с навязчивым шёпотом, покатилась по коридору, расходясь от них кругами, как от камня, брошенного в застоявшееся болото. Группки студентов, до этого что-то оживлённо обсуждавшие у автоматов с кофе и расписания, внезапно замолкали, поворачивали головы и без стеснения пялились на них. Взгляды были самыми разными: кто-то смотрел с жадным, нездоровым любопытством, пытаясь рассмотреть синяки на лице Джисона, кто-то бросал презрительные, уничижительные взгляды на саму Суа, а некоторые девчонки, с которыми она раньше даже здоровалась, перешёптывались, прикрывая рты ладонями и бросая в её сторону такие колючие смешки, от которых хотелось немедленно сбежать в женский туалет и запереться там до конца всех пар. Слухи, судя по всему, за воскресенье не только не утихли, но и обросли такими фантастическими подробностями, что масштаб катастрофы превзошёл все её самые пессимистичные ожидания. Суа физически ощущала, как эти чужие взгляды скользят по её лицу, по её плечам, словно пытаясь найти доказательства того, что она действительно та самая беспринципная, мстительная дрянь, которая стравила двух парней на вечеринке из-за своих непроработанных комплексов. Она вжала голову в плечи, опуская взгляд в пол, чтобы не встречаться ни с кем глазами, и чуть замедлила шаг, готовая в любую секунду развернуться и позорно сбежать, но тут Джисон, всё это время шедший рядом с абсолютно каменным, непроницаемым лицом человека, которому глубоко плевать на мнение окружающих, вдруг грубо, но надёжно перехватил её за локоть. — Выше нос, — тихо, но с таким стальным нажимом прошипел он ей на ухо, что Суа невольно вздрогнула. — Если ты сейчас опустишь голову и начнёшь сутулиться, они сожрут тебя живьём. Ты признала свою вину передо мной, ты признала её перед собой, но этим стервятникам ты ничего не должна. Расправь плечи, Чон Суа. Ты облажалась, но ты всё ещё ты. Смотри прямо. Она сглотнула тяжёлый ком в горле, чувствуя, как от его слов по спине пробежала колючая волна мурашек, и, сделав глубокий, прерывистый вдох, заставила себя поднять подбородок. Это было невыносимо сложно. Каждая мышца в её теле кричала о том, что нужно спрятаться, слиться со стеной, стать невидимкой, но упрямство, которое Джисон так искусно в ней разбудил, заставило её выпрямить спину. Она уставилась прямо перед собой, сфокусировав взгляд на массивных дверях аудитории в конце коридора, и пошла вперёд так твёрдо, словно шла по подиуму, а не через толпу людей, которые мысленно швыряли в неё гнилые помидоры. Джисон шёл рядом, слегка прихрамывая, но с таким гордым и независимым видом, будто его избитое лицо было не результатом унизительной драки, а боевым шрамом, полученным в битве с драконом. Они уже почти миновали самую людную часть холла, когда Суа, вопреки собственному решению не смотреть по сторонам, всё-таки бросила мимолётный взгляд направо, туда, где обычно перед парами собиралась элита их потока. И мир вокруг неё снова замер, сузившись до одной-единственной точки. У широкого панорамного окна, залитого утренним светом, стояли Ли Феликс и Хван Хёнджин. Суа споткнулась на ровном месте, едва не полетев носом в пол, и инстинктивно вцепилась в рукав Джисона, останавливаясь как вкопанная. Воздух в лёгких моментально закончился, словно кто-то выкачал его вакуумным насосом. Хёнджин тоже выглядел далеко не лучшим образом. Его обычно идеальное лицо, на которое Суа ещё совсем недавно смотрела с замиранием сердца, было подпорчено: на левой скуле красовался тёмный, наливающийся синевой кровоподтёк от кулака Джисона, а нижняя губа и бровь были рассечены ещё похуже. Он стоял, прислонившись плечом к оконной раме, скрестив руки на груди, и слушал Феликса, который что-то ему рассказывал, но стоило Суа остановиться, как Хёнджин медленно, словно почувствовав её взгляд, повернул голову. Их глаза встретились. Суа ожидала чего угодно. Она была готова к тому, что он посмотрит на неё с той же обжигающей ненавистью, которой окатил её в субботу вечером, называя фальшивкой и стервой. Она была готова к тому, что он усмехнётся, скривится в отвращении или даже скажет что-то громкое и унизительное на весь коридор. Но то, что она увидела в его тёмных, непроницаемых глазах, оказалось гораздо хуже любой открытой агрессии. Там была тотальная, ледянящая душу пустота. Он смотрел на неё не как на человека, который разбил ему сердце или задел его гордость. Хёнджин смотрел на неё так, словно она была прозрачной. Словно на её месте находилось пустое, не заслуживающее внимания пространство, грязное пятно на стекле, сквозь которое он привык смотреть на улицу. Никаких эмоций, никакого узнавания, ничего. Секунду спустя он просто отвернулся обратно к Феликсу, кивнул на какие-то его слова, даже не изменившись в лице, и продолжил разговор, полностью вычеркнув её из своей реальности. Этот взгляд, точнее, его полное отсутствие, ударил Суа под дых с такой силой, что она физически задохнулась, прижав ладонь к груди. Это было в тысячу раз больнее пощёчины. В тысячу раз хуже тех оскорблений, которые он выкрикивал ей в лицо на вечеринке. Это было равнодушие, которое убивало всё то хрупкое, тёплое и искреннее, что успело между ними зародиться в тот короткий, мимолётный день их нормального общения в кафе. — Пошли, Суа, — тихо, но твёрдо сказал Джисон, дёрнув её за руку, возвращая в реальность. — Не стой, как вкопанная. Пошли в аудиторию. Но Суа не сдвинулась с места. Она стояла, глядя на профиль Хёнджина, и внутри неё, сквозь удушающее чувство вины, страха и позора, начало медленно, но неотвратимо подниматься что-то совершенно иное. Упрямство. То самое идиотское, разрушительное, но спасительное упрямство, которое всю жизнь заставляло её лезть напролом туда, куда нормальные люди даже не смотрели. Джисон говорил ей, что когда ты на самом дне, нужно отталкиваться. И она понимала, что если сейчас просто уйдёт, если спрячется в аудитории и позволит этому игнору стать финальной точкой в их короткой, уродливой истории, она до конца своих дней не сможет смотреть на себя в зеркало. Она не могла исправить того, что сделала. Но она могла хотя бы попытаться не быть трусихой. Джисон говорил, что её нельзя упрекнуть в том, что она трусиха. И именно поэтому Суа собиралась сейчас сделать то, что окончательно закрепит за ней репутацию человека, который унизился перед парнем дважды за три дня. — Подожди здесь, — хрипло выдавила она, высвобождая свой локоть из хватки друга. — Суа, нет! — Джисон в панике округлил глаза, пытаясь снова схватить её за руку, прекрасно понимая, к чему идёт дело. — Ты что творишь? Тебе жить надоело? Не лезь туда, это самоубийство! Оставь его в покое! Но она уже не слушала. Суа развернулась и, не давая себе ни единой секунды на раздумья, чтобы инстинкт самосохранения не успел включить заднюю передачу, на негнущихся ногах направилась прямо к окну, у которого стояли парни. Толпа в коридоре, мгновенно почуяв новый виток драмы, затихла ещё сильнее, так что в наступившей тишине был слышен только стук её собственных кроссовок по плитке. Когда она подошла достаточно близко, Феликс первым заметил её приближение. Его лицо тут же скривилось в откровенно брезгливой, издевательской ухмылке, он отошёл от подоконника и сделал шаг вперёд, словно сторожевой пёс, перекрывая ей дорогу к Хёнджину. — Надо же, какие люди спустились к нам с небес на землю, — протянул он своим фирменным, сочащимся ядом голосом, складывая руки на груди. — Что, Чон Суа, пришла просить добавки? Или решила извиниться за то, что твой цепной пёсик не умеет держать себя в руках? Слушай, иди-ка ты отсюда, пока я не вспомнил, что ты у нас любишь раздавать пощёчины, и не ответил тебе взаимностью, несмотря на то, что ты девушка. Если бы это произошло на прошлой неделе, Суа бы вспыхнула, как спичка, и ответила ему чем-то настолько грязным и едким, что конфликт бы вспыхнул с новой силой. Но сейчас, глядя в холодные глаза Ли Феликса, она не почувствовала ни гнева, ни желания защищаться. Она чувствовала только бесконечную усталость и отвращение к самой себе за то, что вообще позволила этому человеку стать причиной её собственных отвратительных поступков. — Отойди, Феликс, — безжизненным голосом сказала она, даже не повышая тона, и посмотрела на него так прямо и устало, что он на долю секунды расстерялся. — У меня нет ни сил, ни желания с тобой пререкаться. Я пришла не к тебе. Она перевела взгляд на Хёнджина, который всё это время стоял неподвижно, не глядя на неё, сжав челюсти так сильно, что на скулах заходили желваки. — Хёнджин, — тихо, но достаточно громко, чтобы он услышал, позвала она. Он медленно, словно через силу, повернул к ней голову. Тот же самый пустой, ледяной взгляд, от которого внутренности скручивало в тугой узел. — Чего тебе? — процедил он сквозь зубы, и его голос был настолько холодным, что, казалось, мог заморозить воздух вокруг них. — Пришла насладиться результатами своей блестящей многоходовочки? Полюбоваться на моё разбитое лицо? Поздравляю, ты добилась своего. Можешь идти докладывать Минхо, что ты молодец. А теперь свали с глаз моих. Суа зажмурилась на секунду, втягивая носом воздух и сжала руки в кулаки, впиваясь ногтями в ладони до боли, чтобы удержать предательские слёзы, которые снова начали скапливаться в уголках глаз. Внутренний перфекционист вопил, требуя подобрать идеальные слова, выстроить красивую, логичную речь, которая всё объяснит и расставит по местам, но она знала, что идеальных слов не существует. Есть только правда, какой бы уродливой она ни была. — Я пришла извиниться, — сказала она, и её голос, хоть и дрогнул на первом слове, прозвучал неожиданно чётко в повисшей над коридором тишине. — Не для того, чтобы оправдываться. И не для того, чтобы строить из себя жертву. Феликс фыркнул, открыв было рот для очередного ядовитого комментария, но Хёнджин вдруг резко поднял руку, останавливая его не терпящим возражений жестом, не отрывая своего тяжёлого взгляда от лица Суа. — Извиниться? — Хёнджин криво, недобро усмехнулся, и эта усмешка на его разбитом лице выглядела устрашающе. — За что именно, Суа? За то, что держала меня за идиота? За то, что использовала меня как мясо в своей тупой разборке с бывшим? Или, может, за тот поцелуй, во время которого ты, видимо, представляла, как сильно это взбесит Минхо? Она не отвела взгляд, хотя выдерживать эту ненависть было физически больно. — За всё, — выдохнула она, делая крошечный шаг вперёд, чтобы не кричать на весь коридор. — За то, что изначально подошла к тебе с мерзкими, эгоистичными намерениями. За то, что думала только о своей обиде и своём уязвлённом эго, и решила, что имею право использовать тебя. Ты был прав вчера от первого до последнего слова. Я действительно поступила как конченая стерва, и моим действиям нет никаких оправданий. Она замолчала на мгновение, судорожно сглотнув, и заставила себя продолжить, потому что самое главное, самое важное всё ещё не было сказано. — Но когда мы сидели в кафе… когда мы разговаривали… я клянусь тебе, Хёнджин, я не играла. Я не ожидала, что с тобой будет так легко и так… хорошо. Я собиралась тебя использовать, да, но в тот момент я забыла про свой план, забыла про Минхо, про всё это дерьмо. И поцелуй… он не был частью плана. Но я не остановилась. Я струсила и пошла на ту вечеринку, продолжая врать и себе, и тебе. И за это мне жаль больше всего на свете. Ты не заслужил ничего из того, что я с тобой сделала. Никто этого не заслуживает. Я просто… я просто хотела, чтобы ты это знал. Я больше не подойду к тебе и не побеспокою. Извини. Суа замолчала, чувствуя, как по щеке всё-таки скатилась одна-единственная, обжигающе горячая слеза, которую она тут же торопливо смахнула рукой. В коридоре стояла такая мёртвая тишина, что было слышно, как гудит вентиляция под потолком. Хёнджин смотрел на неё, не моргая. В его тёмных глазах больше не было той пустоты, там промелькнуло нечто надломленное, какая-то тень сомнения и всё та же глубокая обида, которая боролась с нежеланием верить ни единому её слову. Его челюсть снова нервно дёрнулась, он тяжело сглотнул, словно собираясь что-то ответить, но в этот момент Феликс, видимо, устав от этой затянувшейся паузы, громко и издевательски захлопал в ладоши. — Браво, Оскар в студию! — расхохотался он, прерывая зрительный контакт между ними. — Какая потрясающая речь, я сейчас расплачусь от умиления. Хёнджин, ты только послушай эту чушь. Она поняла, что её раскусили, и теперь давит на жалость, прикрываясь внезапно вспыхнувшими чувствами. Классическая Чон Суа! Но Хёнджин даже не посмотрел на друга. Он продолжал смотреть на Суа, и его взгляд снова стал непроницаемым щитом, за которым он спрятал все свои эмоции. — Ты права в одном, Суа, — тихо, но так, чтобы слышала только она, произнёс он, и от звука его голоса у неё по спине пробежал мороз. — Я этого не заслужил. И мне плевать, играла ты в том кафе или нет. То, что ты сделала, перечёркивает всё остальное. Я ценю твою попытку очистить свою совесть, но это ничего не меняет. Просто исчезни из моей жизни. И своего припадочного друга прихвати с собой. Это был конец. Финальная точка, поставленная с такой безжалостной холодностью, что возражать было бессмысленно. Суа медленно кивнула, принимая этот приговор как единственно верный, развернулась на и, не глядя больше ни на ухмыляющегося Феликса, ни на застывшую толпу зевак, пошла обратно к Джисону. Её ноги дрожали так сильно, что казалось, она рухнет прямо здесь, на глазах у всего университета, но она дошла до Джисона, который всё это время стоял в напряжённой позе, готовый в любую секунду броситься на её защиту. — Пошли, — хрипло сказала она, хватая его за рукав ветровки. — Пошли на пару. Они молча развернулись и пошли по коридору, оставляя за спиной перешёптывающуюся толпу. Внутри у Суа было абсолютно пусто, словно кто-то выгреб оттуда все внутренности лопатой, оставив только оболочку. Она потеряла всё: свою мнимую гордость, уважение человека, который мог бы стать для неё кем-то важным, и остатки своего достоинства перед половиной университета. Но, как ни странно, впервые за эти долгие, сумасшедшие дни, больше не было страха. Ей больше не нужно было притворяться, не нужно было плести интриги и носить маску стервозной мстительницы. Она достигла дна. И теперь ей предстояло самое сложное — научиться на этом дне дышать. Но этот понедельник стал лишь генеральной репетицией того изощрённого, тягучего персонального ада, который развернулся перед Суа в последующие недели. Если в первые несколько дней студенты ограничивались лишь косыми взглядами и шепотками, словно присматриваясь и оценивая масштабы её падения, то к четвергу они, подобно стае стервятников, почуявших кровь, перешли в открытое наступление. Университет, который раньше был для неё просто фоном для общения, учёбы и редких стычек с Феликсом, внезапно превратился в минное поле, где каждый шаг мог обернуться новым, тщательно спланированным унижением. Это началось с мелочей. «Случайные» толчки в коридорах, когда кто-то с силой врезался ей в плечо, выбивая из рук конспекты, и, даже не думая извиняться, бросал вслед едкое: «Ой, прости, не заметила. Думала, ты уже исчезла, как твоя репутация». На её шкафчике в раздевалке кто-то чёрным маркером вывел корявое слово «Шлюха», а на лекциях, стоило ей только войти в аудиторию, на задних рядах тут же начинались громкие, театральные смешки. Люди, которые ещё неделю назад просили у неё ручку или конспект, теперь отворачивались, стоило ей к ним подойти. Они наслаждались этой драмой, они упивались тем, что самая громкая, дерзкая и уверенная в себе девчонка потока наконец-то оступилась, да ещё и так масштабно, притянув к своему падению всеобщего любимчика Хёнджина. Но Суа не собиралась доставлять им удовольствие видеть её слёзы. Всякий раз, когда очередная группка сплетниц пыталась задеть её, она выпрямляла спину, вскидывала подбородок и огрызалась с такой яростью, что те невольно отступали. «Смотри, куда идёшь, Чон Суа!» — шипела ей вслед какая-то первокурсница. «А ты смотри в свой диплом, дорогая, потому что с твоим интеллектом это единственное, что спасёт тебя от работы на кассе», — парировала Суа, не сбавляя шага и презрительно вздёрнув бровь. Она носила эту маску непробиваемой стервы так искусно, что многие действительно верили: ей плевать. Никто не видел, как, запираясь в кабинке туалета, она судорожно прижимала костяшки пальцев ко рту, чтобы заглушить рвущийся наружу всхлип, и как её колотило от переизбытка адреналина и страха. Самым страшным испытанием стала столовая. Если коридоры можно было проскочить, то обеденный перерыв требовал нахождения в эпицентре этой ядовитой толпы. В пятницу, решив доказать самой себе, что она не трусиха, Суа взяла поднос с едой и направилась к свободному столику у окна. Она даже не успела донести ложку до рта, как мимо прошла компания с курса Феликса. Одна из девушек, та самая Бора, чей голос Суа слышала в туалете в день поцелуя с Хёнджином, внезапно «споткнулась», и её пластиковый стаканчик с айс-американо щедро выплеснулся прямо на новые джинсы и рюкзак Суа, после чего в столовой повисла мёртвая, предвкушающая тишина. — Ой, какая нелепая случайность, — невинно похлопала накладными ресницами Бора, ухмыляясь так широко, что это походило на оскал. — Хотя, знаешь, мусору самое место в луже, так что я даже извиняться не буду. Суа медленно и спокойно поднялась из-за стола. Внутри у неё всё сжалось от унизительного стыда, но на лице не дрогнул ни один мускул. Она взяла свой стакан с апельсиновым соком и, не говоря ни слова, вылила его прямо на белоснежные кроссовки Боры. Та взвизгнула, отскочив назад. — Какая нелепая случайность, — ледяным тоном повторила Суа, глядя ей прямо в глаза. — Хотя, знаешь, дешёвой обуви уже ничто не навредит. Развернувшись, она подхватила свой испорченный рюкзак и вышла из столовой с гордо поднятой головой, спиной ощущая сотни насмешливых и шокированных взглядов. Но как только двери за ней закрылись, её колени подогнулись. Она больше никогда не возвращалась в столовую. Вместо этого пришло нечто куда более страшное — полное отсутствие аппетита. Сначала она просто пропускала обеды в университете, прячась в самых отдалённых, пыльных углах библиотеки, где её никто не мог найти. Но вскоре тревога, поселившаяся в её груди, словно живой, пульсирующий ком из колючей проволоки, начала физически отторгать любую пищу. Запах еды вызывал тошноту. Кусок хлеба казался на вкус как картон, а от глотка сладкого чая желудок скручивало болезненными спазмами. Она пыталась заставлять себя есть дома, но стоило ей поднести ко рту ложку риса, как перед глазами всплывал пустой взгляд Хёнджина, издевательская ухмылка Феликса и перешёптывания за спиной. Организм, находясь в состоянии перманентного стресса, переключился в режим выживания, сжигая внутренние ресурсы. Суа начала стремительно таять. Её скулы заострились, под глазами залегли глубокие, тёмные тени, которые уже не брал ни один консилер, а одежда, ещё пару недель назад сидевшая идеально, теперь висела на ней, как на вешалке. Она выживала на чёрном кофе без сахара и воде, чувствуя, как с каждым днём внутри становится всё больше пустоты, которая постепенно вытесняла боль, оставляя лишь отупляющую слабость. И самое ужасное заключалось в том, что Джисон ничего этого не видел. Точнее, он видел её бледность и усталость, но именно в эти недели у него начался собственный, академический ад. Приближались промежуточные экзамены, и Хан Джисон, будучи перфекционистом до мозга костей, с головой ушёл в подготовительные курсы, зубрёжку и написание бесконечных эссе. Он уезжал в университет затемно, пропадал на лекциях, затем бежал на курсы и возвращался домой глубокой ночью, падая замертво. Он старался быть рядом, писал ей десятки сообщений в день, спрашивал, как она держится, и звал пообедать вместе. Но Суа лгала. Лгала так мастерски и убедительно, что самой становилось тошно. «Всё отлично, Джисон-а, я только что умяла огромную порцию рамена, лежу тюленем», — строчила она ему, сидя на холодном полу в пустой аудитории, обхватив дрожащими руками острые колени и чувствуя, как от голода кружится голова. «Не переживай за меня, эти курицы уже успокоились, я их сегодня снова урыла», — писала она, хотя на самом деле весь день пряталась от чужих взглядов, боясь лишний раз выйти в коридор. Она не хотела грузить его своими проблемами. Он и так пострадал из-за неё, его лицо всё ещё украшали остаточные синяки, и Суа не могла заставить себя повесить на него ещё и свою развивающуюся депрессию. Он должен был сдать эти экзамены. А она… она как-нибудь справится сама. Но она не справлялась. Академическая жизнь, которая раньше давалась ей если не с блеском, то хотя бы с завидной лёгкостью, теперь превратилась в непроходимые дебри. На лекциях она смотрела на преподавателя, но видела лишь шевелящиеся губы, не воспринимая ни единого слова. Строчки в конспектах расплывались, превращаясь в бессмысленный набор букв. Когда началась зачётная неделя, Суа пришла на первый экзамен по истории, получила билет, села за парту и… уставилась в пустой лист. В её голове была лишь глухая пустота. Она просидела так сорок минут, машинально рисуя на полях какие-то кривые узоры, затем встала, подошла к столу преподавателя и молча положила перед ним девственно чистый лист. Тот посмотрел на неё с искренним недоумением, ведь Чон Суа всегда была из тех, кто может выкрутиться и налить воды даже там, где ничего не знает. Но она лишь развернулась и вышла. Два дня спустя ситуация повторилась на экзамене по праву. Она завалила два предмета подряд с таким оглушительным треском, что это стало известно на кафедре уже к вечеру. Разумеется, Джисон узнал об этом первым. Он выловил её на следующий день, когда она пыталась незаметно проскользнуть к выходу, поймав её за капюшон худи, в котором она теперь буквально жила, и силой затащил в пустую аудиторию, захлопнув за собой дверь. Выглядел он так, словно не спал трое суток: волосы встопорщены, под очками — чёрные круги, а в руках он сжимал смятые распечатки с предварительными ведомостями. — Чон Суа, скажи мне, глядя прямо в глаза, — начал он, зловеще понизив голос и потрясая бумагами прямо перед её носом. — Ты решила вступить в открытое соревнование с инфузорией-туфелькой за звание самого примитивного организма на этой планете? Или тебя похитили инопланетяне и заменили твой мозг на хлебный мякиш?! — Джисон, отстань, у меня голова болит, — слабо отмахнулась Суа, пытаясь обойти его, но он преградил ей путь, уперев руки в бока. — Я бы отстал! Я бы с радостью отстал и пошёл спать, потому что я держусь на ногах исключительно за счёт силы воли и трёх банок энергетика, которые уже начали разъедать мой желудок! Но я не могу! — он возмущённо всплеснул руками. — Суа, у тебя ноль баллов по истории! Ноль! Ты даже не попыталась угадать! А по праву… — он развернул листок, и его лицо исказила гримаса комичного ужаса. — Ты написала в тесте, что главным источником конституционного права является, цитирую, «внутренняя гармония и желание не лезть в чужие дела»! Ты что, перепутала экзамен по праву с сеансом у буддийского монаха?! Суа издала нервный смешок, который больше походил на всхлип, и прикрыла лицо руками. — Я просто… я не знала, что писать. Буквы прыгали перед глазами. — Буквы у неё прыгали! — Джисон закатил глаза так сильно, что они чуть не остались где-то под лбом. — Суа, я всё понимаю, стресс, драма, разбитое корыто. Но мы не на Титанике, чтобы идти ко дну вместе с оркестром! Если ты вылетишь из универа, твои бабки тебя лично четвертуют, а дед закопает на заднем дворе! Ты этого добиваешься? Ты хочешь стать легендой отчисления? — Я всё пересдам, — пробормотала она, опускаясь на край ближайшей парты, потому что ноги вдруг стали ватными. — Честно, пересдам. Как твои курсы? — Мои курсы отлично, мой мозг скоро начнёт излучать радиацию от количества знаний, — проворчал он, подходя ближе и внезапно хмурясь, вглядываясь в её лицо. Вся его комичная ярость мгновенно испарилась. Он наклонился, прищурившись. — Эй… ты вообще ела сегодня? Ты выглядишь так, будто тебя можно сломать пополам двумя пальцами. И что за синяки под глазами? Ты спишь? Суа инстинктивно отшатнулась, натягивая рукава кардигана на ладони. Паника внутри взметнулась ледяной волной. — Ела, конечно. Огромный сэндвич. Просто устала от зубрёжки, — соврала она, даже не моргнув, хотя желудок в этот момент предательски свело от голода. — Беги на свои курсы, а то опоздаешь. Я клянусь, я сяду за конспекты прямо сейчас. Он смотрел на неё долгих десять секунд, словно сканируя на предмет лжи. Его взгляд скользнул по её осунувшемуся лицу, по тонким запястьям, выглядывающим из-под растянутых рукавов, и он тяжело, с ноткой вины вздохнул. — Суа, если ты мне врёшь… — начал он, но звонок мобильного, оповещающий о начале лекции на курсах, прервал его. Он раздражённо сбросил вызов и схватил свой рюкзак. — Ладно. Я приеду к тебе вечером, и мы вместе будем учить эту чёртову историю, поняла? Никаких отговорок. Купи нормальной еды, я голодный как волк. — Куплю, — тихо сказала она, выдавив слабую улыбку. Как только дверь за ним закрылась, улыбка исчезла. Суа сидела на парте в пустой аудитории, чувствуя, как стены начинают давить на неё. Воздуха катастрофически не хватало. В ушах стоял тонкий, непрерывный звон, а перед глазами плясали чёрные точки. Она не ела нормально уже третьи сутки. Организм, исчерпав все запасы прочности, начал подавать сигналы бедствия. Ей нужно было спрятаться. Срочно. Туда, где тихо, где нет никого, где можно просто лежать на полу и не притворяться сильной. Она сползла с парты, закинула рюкзак на одно плечо и, покачиваясь, побрела по пустым коридорам в сторону старого корпуса библиотеки. Это было её тайное убежище — секция архивов, куда никто никогда не заходил, потому что эти книги давно были оцифрованы. Здесь пахло пылью и спокойствием. Суа добралась до самого дальнего стеллажа, забилась в угол между полками и холодной стеной, подтянула колени к груди и закрыла глаза. Голод уже даже не ощущался как боль в животе; это была просто тотальная, всепоглощающая слабость. Сердце медленно и тяжело билось где-то в горле. Она прислонилась затылком к стене, чувствуя, как сознание начинает милосердно затуманиваться, унося её подальше от издевательств, проваленных экзаменов и чувства вины. Она провалилась в странную дремоту, из которой её вырвал звук шагов. Медленных, размеренных шагов, сопровождающихся тихим шелестом перебираемых на полках книг. Суа замерла, задержав дыхание, надеясь, что её не заметят в густой тени стеллажей. Но шаги остановились прямо напротив её укрытия. — Ты решила сменить тактику и теперь косплеишь привидение? Или просто ждёшь, пока на тебя упадёт этот стеллаж, чтобы не идти на пересдачи? Голос был низким, глубоким и пропитанным таким знакомым, ледяным сарказмом, что Суа невольно вздрогнула. Она медленно открыла глаза, с трудом фокусируя зрение. Перед ней стоял Ли Феликс. Он держал в руках какую-то толстую, пыльную энциклопедию и смотрел на неё сверху вниз с привычным выражением брезгливого превосходства. На нём был тёмный свитер, светлые джинсы, а волосы чуть растрёпаны. Суа знала, что должна ответить. Она должна была сказать ему пойти к чёрту, должна была огрызнуться, должна была встать и гордо уйти. Её мозг отдал команду к действию, но тело просто отказалось подчиняться. Она попыталась опереться рукой о пол, чтобы подняться, но кисть безвольно подогнулась. Мир вокруг внезапно накренился, перед глазами поплыли серые пятна, а в ушах зашумело так громко, словно она стояла рядом с турбиной самолёта. Суа издала сдавленный стон, её голова безвольно откинулась назад, ударившись о стену, и она медленно завалилась на бок, чувствуя, как сознание окончательно покидает её. Феликс, ожидавший очередной порции яда, замер. Издевательская ухмылка на его лице мгновенно испарилась, сменившись искренним, неподдельным шоком. Он бросил книгу, которая с грохотом ударилась об пол, и в два шага оказался рядом с ней, резко опускаясь на колени. — Эй, Суа? — его голос потерял всю свою язвительность, став резким и напряжённым. Он протянул руку, собираясь встряхнуть её за плечо, но его пальцы коснулись её шеи. Лицо девушки, всегда такое яркое и живое, сейчас напоминало маску из белого мрамора, под глазами залегли почти чёрные провалы, а губы были искусаны в кровь. Феликс замер, впервые за всё время их знакомства он смотрел на Чон Суа не как на стерву, сломавшую жизнь его брату, не как на манипуляторшу, растоптавшую его друга, а как на абсолютно сломленного, истощённого человека, который прямо сейчас терял сознание на грязном полу библиотеки. И где-то глубоко внутри Ли Феликса, под бронёй сарказма и ненависти, вдруг шевельнулось совершенно новое, незнакомое и очень пугающее чувство. Паника — это чувство, с которым Ли Феликс в своей осознанной жизни сталкивался крайне редко, предпочитая держать эмоции под таким же строгим контролем, как и свой внешний вид, но сейчас, глядя на то, как Чон Суа, эта вечная заноза в его заднице, медленно оседает на грязный библиотечный пол, словно марионетка с перерезанными нитями, он ощутил, как ледяная рука страха сжала его собственные горло. В первую секунду его мозг просто отказался обрабатывать происходящее, выдав абсурдную мысль, что это очередная её театральная выходка, манипуляция, попытка привлечь внимание, но бледность её лица, напоминающая цвет старого гипса, и то, как безвольно запрокинулась её голова, ударившись о деревянную панель стеллажа, кричали об обратном. Феликс даже не помнил, как именно преодолел разделявшие их два метра; он просто оказался рядом, на коленях, отбросив в сторону тяжёлую энциклопедию, и инстинктивно подхватил её обмякшее тело прежде, чем она успела окончательно рухнуть на пол. Её кожа обжигала холодом. Это было первое, что ударило по его осязанию, когда он коснулся её шеи в поисках пульса — она была ледяной, покрытой мелкой, нездоровой испариной, а под пальцами слабо, с пугающими перебоями билась тонкая синяя венка. Второе, что заставило Феликса нахмуриться до глубокой складки между бровями, — это её вес. Когда он инстинктивно подхватил её под спину и колени, чтобы приподнять с холодного пола, он едва не потерял равновесие от неожиданности, потому что Чон Суа, которая всегда казалась ему источником бесконечной, разрушительной энергии, сейчас весила не больше, чем ребёнок. Сквозь толстую вязку её огромного, уродливого синего кардигана он отчётливо прощупывал острые углы лопаток и рёбер. Он знал, что её травят. Весь университет это знал, потому что новости на их факультете распространялись с завидной скоростью, и, если быть до конца честным, в первые дни он даже испытывал некое мрачное удовлетворение от того, что карма наконец-то настигла эту девчонку. Но одно дело — слышать язвительные смешки в коридорах, и совсем другое — держать на руках человека, который буквально тает на глазах, доводя себя до голодных обмороков. — Твою мать, Чон Суа, — процедил он сквозь зубы, лихорадочно оглядываясь по сторонам. Библиотечный архив был пуст и тих. Звать на помощь означало привлечь внимание, собрать толпу зевак с телефонами, которые тут же снимут её в таком виде и сделают новый мем для университетских чатов, а Феликс, несмотря на всю свою неприязнь к ней, почему-то категорически не хотел позволять этим стервятникам получить ещё одну порцию зрелищ. Поэтому, стиснув зубы, он осторожно, стараясь не делать резких движений, поднялся на ноги, без видимых усилий неся её на руках, и направился в самый тёмный, глухой угол архива, где, как он помнил, стоял старый, продавленный кожаный диван. Он бережно опустил её на него, стараясь придать ей более-менее удобное положение, и на секунду замер, глядя на её лицо. В бессознательном состоянии, лишённая своей привычной брони из дерзости, сарказма и агрессии, она выглядела хрупкой, уязвимой и совершенно ему незнакомой. Тёмные тени под её закрытыми глазами казались фиолетовыми синяками, а на искусанных губах запеклась кровь. Феликс подавил в себе странное, иррациональное желание убрать выбившуюся прядь волос с её лба и, стянув с себя тёмный свитер, оставшись в одной тонкой футболке, грубо набросил его на её дрожащие даже во сне плечи. — Только попробуй здесь сдохнуть, — мрачно пообещал он её бессознательному телу и, развернувшись, бегом бросился к выходу из архива, туда, где в коридоре светился автомат с напитками и снеками. Он вернулся через три минуты, сжимая в руках банку приторно-сладкого персикового чая, бутылку негазированной воды и шоколадный батончик, чувствуя себя при этом максимально нелепо. Суа всё ещё лежала в той же позе, в которой он её оставил, но её ресницы уже мелко подрагивали, а из груди вырывалось поверхностное, свистящее дыхание. Феликс подошёл к дивану, со стуком опустил свою добычу на низкий журнальный столик и, не церемонясь, присел на корточки прямо перед ней, слегка похлопав её по щеке. — Эй. Приходи в себя, Суа. Давай, открывай глаза. Суа вынырнула из темноты. Сначала вернулись звуки — какой-то приглушённый, назойливый голос, который настойчиво требовал её возвращения, затем пришло обоняние, уловившее незнакомый, резкий запах мужского парфюма с нотками мяты и морозного кедра, и только потом зрение с трудом сфокусировалось на расплывчатом пятне прямо перед её лицом. Она медленно моргнула, чувствуя, как раскалывается затылок, и попыталась сфокусировать взгляд. Пятно обрело чёткие очертания, превратившись в лицо Ли Феликса, который находился к ней непозволительно, катастрофически близко, внимательно изучая её состояние своими нечитаемыми взглядом. Осознание того, что произошло, накрыло её с головой, словно лавина. Она упала в обморок. Она, Чон Суа, которая всегда кичилась своей стойкостью, просто рухнула в голодный обморок прямо на глазах у человека, который ненавидел её больше всего на свете (конечно же после Хван Хёнджина). И сейчас этот самый человек сидел перед ней, а на её плечах — она только сейчас это поняла — лежал его тёплый, пахнущий им свитер. Ужас, стыд и паника смешались в такой токсичный коктейль, что Суа инстинктивно дёрнулась назад, вжимаясь в спинку дивана, и попыталась судорожно стянуть с себя его вещь, но пальцы её совершенно не слушались, дрожа так сильно, что она не могла даже ухватиться за ткань. — Успокойся, припадочная, — резко осадил её Феликс, перехватывая её трясущиеся запястья своими горячими, сильными пальцами и заставляя прекратить бесполезные трепыхания. — Ты сейчас снова отключишься, если будешь делать резкие движения. Сиди смирно. — Отойди от меня, — её голос прозвучал как жалкий, надломленный сип, лишённый даже намёка на былую угрозу. Она попыталась вырвать руки, но у неё не было сил даже на это. — Что ты… что ты здесь делаешь? Где я? — В библиотеке, — он выпустил её руки, убедившись, что она больше не пытается сбежать, и, поднявшись с корточек, сел на край дивана, соблюдая дистанцию, но всё ещё находясь достаточно близко, чтобы контролировать её состояние. — Ты решила продемонстрировать мне свои таланты в театральном падении, но, увы, спецэффекты подкачали. Пришлось тащить тебя сюда, чтобы ты не пугала первокурсников своим трупным видом в коридоре. Его тон был привычно язвительным, но Суа, даже сквозь туман в голове, уловила в нём странное, несвойственное Феликсу напряжение. Она опустила взгляд на столик, заметив банку чая и шоколадку, и внутри всё снова сжалось от унизительного осознания того, что он всё понял. Он понял, почему она так позорно свалилась в обморок. — Мне не нужна твоя помощь, — упрямо пробормотала она, отворачиваясь к стене и обхватывая себя руками поверх его свитера, потому что её всё ещё била крупная дрожь. — Можешь идти. Я посижу пару минут и уйду. Никто не узнает, что ты снизошёл до помощи такому мусору, как я. — Прекращай строить из себя великомученицу, Чон Суа, тебе не идёт эта роль, — холодно отрезал он, беря со стола банку чая, с громким щелчком открывая её и безапелляционно всучивая ей в руки. — Пей. И не смей мне тут заливать, что ты не хочешь. Если ты сейчас же не вольёшь в себя немного сахара, твой мозг окончательно усохнет, хотя, судя по твоим последним поступкам, процесс уже необратим. Суа уставилась на алюминиевую банку в своих руках так, словно это была граната с выдернутой чекой. Желудок при мысли о сладкой жидкости болезненно скрутило, горло перехватило спазмом отторжения. Она не ела нормально больше трёх дней, её организм просто отвык принимать пищу, и сейчас эта банка казалась ей непреодолимым препятствием. — Я не буду это пить, — тихо, но упрямо сказала она, пытаясь поставить банку обратно на стол, но Феликс перехватил её руку, возвращая её на место. — Будешь, — его голос понизился на октаву, не терпящим возражений. — Ты выпьешь это, а потом съешь половину этого батончика, потому что я не собираюсь вызывать сюда скорую и объяснять врачам, почему студентка престижного университета довела себя до состояния узника концлагеря. Пей, Суа. Маленькими глотками. Она подняла на него глаза, полные непролитых слёз, злости и бессилия. — Почему тебе вообще не плевать? — прошептала она, и её голос дрогнул. — Ты же ненавидишь меня. Ты сам сказал, чтобы я исчезла. Почему ты просто не перешагнул через меня и не пошёл дальше? Это было бы так в твоём стиле! Ты мог бы сфоткать меня, скинуть Хёнджину, поржать вместе с ним над тем, как карма наказала эту стерву! Почему ты сидишь здесь и заставляешь меня пить этот дурацкий чай?! Феликс смотрел на неё, не моргая. Он не стал уходить от ответа, не стал прикрываться сарказмом или отшучиваться. Он просто смотрел на её измученное лицо, на то, как она кутается в его огромный свитер, пытаясь сохранить остатки своего разрушенного достоинства, и медленно, с расстановкой произнёс: — Потому что я, в отличие от тебя, не социопат, Чон Суа. И как бы сильно ты меня ни бесила, как бы отвратительно ты ни поступила с Хёнджином, я не получаю удовольствия от того, что человек медленно убивает себя у меня на глазах. Ты думаешь, голодовка — это выход? Думаешь, если ты доведёшь себя до истощения и вылетишь из универа, Хёнджин тебя простит? Или, может, Минхо прибежит к тебе в больничную палату с извинениями? — Замолчи, — она зажмурилась, отворачиваясь, потому что его слова били прямиком в цель, вскрывая те нарывы, которые она так старательно прятала даже от Джисона. — Нет, я не замолчу, — Феликс чуть подался вперёд, вторгаясь в её личное пространство, заставляя её открыть глаза и посмотреть на него. — Ты облажалась. Крупно, грязно и публично. То, что ты сделала — это мерзко, и я всё ещё считаю, что ты эгоистичная дрянь. Но то, что происходит сейчас… эти придурки, которые издеваются над тобой, и то, как ты позволила им себя сломать… это жалко, Суа. Это просто жалко. Та Чон Суа, которая влепила мне пощёчину на глазах у всего потока, никогда бы не позволила кучке бездарностей довести себя до такого состояния. Она бы разнесла эту столовую в щепки, но съела бы свой обед прямо у них на глазах. Эти слова, сказанные его низким голосом, подействовали на неё как удар тока. Феликс не утешал её. Он не говорил, что всё будет хорошо, не жалел её и не сглаживал углы. Он буквально бил её по щекам её же собственным уязвлённым самолюбием, и, как ни странно, именно это сработало там, где не помогли ни мягкость Джисона, ни её собственные попытки казаться сильной. Злость — та самая жгучая злость, которая всегда была её главным топливом, — снова начала медленно разгораться где-то глубоко в груди, вытесняя липкий страх и отупляющую слабость. Она сверлила его взглядом несколько долгих секунд, тяжело дыша, а затем резким, дёрганым движением поднесла банку к губам и сделала первый глоток. Сладкая жидкость обожгла пересохшее горло, желудок тут же недовольно скрутило, но она упрямо сделала ещё один глоток, а затем ещё один, заставляя себя глотать этот чёртов персиковый чай под внимательным, немигающим взглядом Ли Феликса. Когда банка наполовину опустела, она со стуком поставила её на стол, тяжело дыша, и вытерла губы тыльной стороной дрожащей ладони. — Доволен? — прохрипела она, глядя на него с вызовом, в котором, однако, уже не было прежней враждебности. Скорее, это была какая-то странная, извращённая форма благодарности, которую ни один из них не был готов признать вслух. Феликс ничего не ответил. Он молча взял со стола шоколадный батончик, разорвал обёртку и отломил половину, протянув ей. Суа смотрела на этот кусок шоколада так, словно это был мышьяк, но, встретившись с его упрямым, непроницаемым взглядом, поняла, что он не уйдёт и не оставит её в покое, пока она не съест это. Её пальцы дрогнули, когда она забрала у него шоколад, случайно коснувшись его тёплой кожи, и от этого мимолётного прикосновения по спине почему-то пробежала стая мурашек. Она откусила маленький кусочек, заставляя себя жевать, и отвернулась к стене, чувствуя себя невероятно глупо. Они сидели в абсолютной тишине минут десять. Суа медленно, через силу жевала шоколад, запивая его чаем, и с каждым глотком чувствовала, как в тело постепенно, мучительно медленно возвращается энергия, а чёрные точки перед глазами исчезают, уступая место резким очертаниям стеллажей. Феликс сидел рядом, откинувшись на спинку дивана, вытянув свои длинные ноги в массивных ботинках, и смотрел куда-то в пространство перед собой, словно его здесь вообще не было. Это была самая странная, самая сюрреалистичная сцена в её жизни: Чон Суа, которая только что упала в голодный обморок из-за травли, сидит в старом архиве, кутаясь в свитер Ли Феликса — человека, из-за которого, по сути, всё это и началось, — а он кормит её шоколадом и охраняет её покой от посторонних глаз. — Как Джисон? — внезапно нарушил тишину Феликс, не поворачивая к ней головы, но его голос прозвучал спокойнее, без привычного яда. Суа замерла, не ожидая этого вопроса, и инстинктивно сжала банку с чаем чуть крепче. — Готовится к экзаменам, — тихо, но честно ответила она. — Почти не спит. И у него всё ещё синяки на пол-лица. — Он неплохо держит удар, — задумчиво протянул Феликс, и в его тоне проскользнула едва уловимая нотка уважения, от которой Суа удивлённо приподняла брови. — Я думал, Хёнджин сломает его пополам, учитывая разницу в весовых категориях, но твой друг оказался на удивление упёртым. Видимо, общение с тобой действительно закаляет нервную систему и болевой порог. Суа не знала, воспринимать ли это как оскорбление или как комплимент Джисону, поэтому просто промолчала, доедая последний кусочек шоколада. Тошнота, к её огромному облегчению, начала отступать, оставляя после себя лишь сильную, но уже терпимую усталость. Она осторожно пошевелила плечами, чувствуя, что контроль над телом снова возвращается к ней, и начала стягивать с себя его свитер. — Оставь, — коротко бросил Феликс, заметив её копошение. — Тебя всё ещё трясёт. Вернёшь, когда перестанешь стучать зубами. — Я не могу забрать твой свитер, — нахмурилась Суа, упрямо стаскивая рукава. — Если кто-то увидит меня в твоей вещи, слухи достигнут таких масштабов, что университет просто взорвётся. Мне и так хватает внимания. И Хёнджин… если он узнает, он решит, что я снова плету какие-то интриги. Упоминание имени Хёнджина заставило Феликса чуть напрячься. Он перевёл взгляд на неё, и его лицо снова стало непроницаемым, но в его взгляде всё ещё читалась та самая непонятная ей эмоция, которую он так старательно прятал. — Хёнджин сейчас ни о чём не думает, кроме того, как бы побыстрее забыть всю эту историю, — сухо ответил он, забирая у неё из рук свой свитер, раз уж она так упрямилась, и небрежно перекидывая его через плечо. — И тебе я советую сделать то же самое. Перестань заниматься самобичеванием, Суа. Ты извинилась. Ты получила свою порцию ненависти. На этом всё. Начни снова есть, сдай свои экзамены и вернись к нормальной жизни, пока твой друг-очкарик не заработал себе нервный срыв, пытаясь тебя спасти. Он поднялся с дивана, высокий, отстранённый и снова такой же холодный, каким был всегда, словно этих последних пятнадцати минут странной откровенности между ними никогда не существовало. Суа смотрела на него снизу вверх, чувствуя, как внутри всё сжимается от запутанного клубка чувств: благодарности, непонимания и того самого упрямства, которое он так удачно в ней реанимировал. — Спасибо, — едва слышно произнесла она, глядя на свои руки, сцепленные на коленях. Ей было физически больно произносить это слово, адресованное ему, но она не могла поступить иначе. Он спас её от публичного позора и, возможно, от больничной койки. Феликс на секунду замер, уже повернувшись к выходу. Он не обернулся, лишь чуть наклонил голову, и его голос, когда он ответил, прозвучал глухо: — Не за что. Только не думай, что это означает, что мы теперь друзья. Ты всё ещё меня бесишь. — Взаимно, — слабая, но искренняя усмешка тронула её губы. — Ты тоже меня бесишь, придурок. Когда его шаги окончательно стихли в коридоре, Суа осталась сидеть на старом диване одна. Она допила остатки персикового чая, чувствуя, как сахар разгоняет кровь по венам, и впервые за эти бесконечные, адские недели вдохнула полной грудью. У неё впереди были две пересдачи, куча пропущенных лекций, измученный Джисон и толпа сплетников в коридорах, которых ей придётся ставить на место. Но сейчас, сидя в этом тёмном углу после того, как Ли Феликс, её злейший враг, буквально заставил её вспомнить, кто она такая, Чон Суа точно знала: она больше не позволит им себя ломать. Она поднялась на ноги, которые всё ещё были немного ватными, но уже уверенно держали её вес, закинула рюкзак на плечо и вышла из архива, готовая наконец-то встретиться со своими проблемами лицом к лицу. Дно было пройдено. Пора было отталкиваться вверх.