Сердцеедка

Процесс возвращения к жизни после того, как ты официально пробила дно, оказался похож на попытку заново научиться ходить после долгой комы: каждое движение отдавалось фантомной болью, мышцы сопротивлялись, а мозг то и дело подкидывал предательские мысли о том, что лежать в темноте и жалеть себя было гораздо проще. Но Чон Суа больше не собиралась лежать. Тот нелепый, сюрреалистичный эпизод в архиве библиотеки, где её главным реаниматором выступил человек, чьё имя ещё недавно ассоциировалось у неё исключительно с желанием нанести тяжкие телесные повреждения, стал тем самым дефибриллятором, который запустил её остановившееся сердце. Суа начала с малого — заставляла себя есть, даже когда всё тело перехватывало спазмом отторжения, механически пережёвывая пищу и запивая её водой, пока организм не вспомнил, что еда — это топливо, а не наказание. Она перестала прятаться по углам и пустующим аудиториям, заставляя себя ходить по коридорам с прямой спиной, хотя внутри всё ещё сжималось от каждого косого взгляда и брошенного вслед смешка. Она с головой ушла в учёбу, запершись в своей комнате и обложившись конспектами, учебниками и стикерами, вгрызаясь в гранит науки с таким остервенением, будто от результатов этих экзаменов зависела судьба всего человечества. И её упрямство принесло свои плоды. В день пересдачи Суа сидела за партой, строчка за строчкой, заполняла экзаменационный бланк. Буквы больше не плясали перед глазами, сливаясь в бессмысленный бред, а чётко складывались в термины, даты и логические цепочки. Когда она вышла из аудитории и спустя пару часов томительного, нервного ожидания увидела свою фамилию в вывешенных списках, внутри неё что-то щёлкнуло, высвобождая наружу тугую, сжатую пружину напряжения. Балл был хорошим. Не идеальным, конечно. Обычно Суа привыкла держать планку, выбивая в любом интеллектуальном соревновании или тесте свои законные девяносто, а то и девяносто один процент правильных ответов, поэтому итоговый результат, на отметке, которой немного не хватало до безупречного «отлично», слегка кольнул её. Но, учитывая тот факт, что ещё неделю назад она сдавала девственно чистые листы, это был не просто хороший балл. Это был её личный, вырванный зубами триумф. Джисон ждал её на улице, сидя на низком бетонном парапете у главного входа и нервно болтая ногами. Его лицо уже приобрело нормальный человеческий цвет, синяки выцвели до бледно-жёлтых пятен, а разбитая губа окончательно зажила, позволив ему вернуться к своей любимой привычке саркастично ухмыляться по любому поводу. Суа подошла к нему с абсолютно каменным, непроницаемым выражением лица, держа в руках распечатку с результатами. — Ну? — он подорвался с места, едва завидев её, и его глаза за стёклами очков подозрительно блеснули от напряжения. — Чон Суа, не тяни кота за яйца! Если ты снова написала про внутреннюю гармонию и буддизм, я лично сброшу тебя с моста и скажу, что так и было! Она выдержала драматичную паузу длиной в пять секунд, глядя на него с мрачной безысходностью, а затем резко, одним движением сунула ему в лицо распечатку, расплываясь в широкой, совершенно счастливой и абсолютно искренней улыбке. Джисон пробежался глазами по строчкам, нашёл её фамилию, посмотрел на балл, потом на Суа, потом снова на балл, словно не веря своим глазам. А в следующую секунду он издал такой победный, оглушительный вопль, что несколько проходящих мимо первокурсников в испуге шарахнулись в сторону. — Да! Да, чёрт возьми! — заорал он, отбрасывая бумажку куда-то в сторону, и, не давая Суа опомниться, схватил её поперёк талии, оторвал от земли и закружил в воздухе, прямо посреди университетского двора. — Джисон, пусти, придурок! — со смехом завизжала Суа, вцепившись в его плечи и пытаясь брыкаться ногами в воздухе. — У тебя сейчас позвоночник в трусы осыплется, я тяжёлая! Пусти, на нас люди смотрят! — Плевать я хотел на людей! — радостно пропыхтел он, опуская её на асфальт, но не выпуская из крепких объятий, и с силой растрепал её идеально зачёсанные в хвост волосы. — Ты моя умница! Ты просто гений, Суа! Я знал, что под всем этим слоем истерик и сомнительных жизненных решений в твоей черепной коробке всё ещё функционирует мозг! Это надо отпраздновать. Мы идём есть. Я куплю тебе самую огромную пиццу в этом городе, и если ты не съешь хотя бы половину, я запихну её в тебя силой! Суа смеялась, искренне, звонко и так свободно, как не смеялась уже очень давно, чувствуя, как от его дурацкой поддержки внутри распускается то самое забытое, щемящее чувство уюта. Впервые за весь этот бесконечный, выматывающий месяц она чувствовала, что твёрдо стоит на ногах. Дно было позади. Она выплыла. Но для полного, окончательного возвращения к себе ей не хватало одного маленького, но критически важного шага. Экзамены были сданы, конспекты написаны, но оставался ещё один незакрытый гештальт, тот самый финальный босс, которого ей нужно было победить, чтобы доказать в первую очередь себе: она больше не боится. Ей нужно было вернуться в столовую. В тот самый день, когда Суа приняла это решение, университет жил своей обычной, шумной жизнью большой перемены. Джисон, к сожалению, умчался на пересдачу какого-то своего зачёта, поэтому идти на эшафот ей предстояло в гордом одиночестве. Она стояла перед стеклянными, распахнутыми дверями кафетерия, откуда доносился гул сотен голосов, звон посуды и запах жареного мяса, и чувствовала себя так, словно, вооружившись одной лишь пластиковой вилкой, спускалась прямиком в Тартар, чтобы бросить вызов древним, кровожадным чудовищам из тех книг, которые она так любила читать в перерывах между учёбой. «Дыши, Чон Суа. Это просто комната, полная людей. Они не съедят тебя, у них на подносах есть нормальная еда», — мысленно приказала она себе, поправила лямку рюкзака, вскинула подбородок и уверенным шагом переступила порог. Эффект от её появления превзошёл все ожидания. Как и в тот первый день после вечеринки, столовая начала медленно погружаться в напряжённую тишину. Разговоры смолкали, палочки замирали на полпути ко ртам, и десятки пар глаз остановились на её фигуре. Но если раньше эти взгляды давили на неё, заставляя сутулиться и прятать лицо, то сейчас Суа шла сквозь эту толпу так, словно расступающееся перед ней море студентов было её личной свитой. На ней были её любимые, идеально сидящие джинсы-клёш, обтягивающий чёрный топ, подчёркивающий вернувшуюся здоровую худобу, и кожаная куртка, накинутая на плечи. Никаких мешковатых кардиганов и никакого стыда. Она вернулась, и она выглядела чертовски хорошо. Её взгляд скользил по столикам, пока безошибочно не выхватил из толпы одну конкретную фигуру. Ли Феликс сидел за столиком у панорамного окна в компании своих вечных подпевал, но, в отличие от них, он не пялился на неё с открытым ртом. Он сидел, откинувшись на спинку стула, крутя в длинных пальцах бутылку с минералкой, и смотрел на неё прямо, открыто и как-то уж слишком внимательно. Суа вдруг поймала себя на мысли, что за этот месяц его пепельные, всегда идеально уложенные волосы заметно отросли. Теперь они слегка небрежно падали ему на глаза, придавая его острому лицу какое-то хищное очарование, от которого у Суа где-то внизу живота предательски ёкнуло. В его взгляде не было ни привычной брезгливости, ни той насмешки, к которой она привыкла. Там был спокойный, оценивающий интерес. Он смотрел на неё так, словно ждал, какое именно шоу она сегодня устроит. Суа не отвела взгляд. Она выдержала эти зрительные гляделки, позволив себе едва заметную полуулыбку, и плавно отвернулась, направляясь к линии раздачи. Она взяла поднос, методично уставила его тарелками: рис, порция острого мяса, салат, стакан сока и, в качестве финального штриха, огромный кусок шоколадного торта. Пусть смотрят. Пусть видят, что она больше не морит себя голодом. Она уже развернулась, собираясь пойти к свободному столику неподалёку от окна, когда путь ей преградила Бора. Та самая Бора, с которой начался её исход из столовой, и которая, видимо, решила, что триумфальное возвращение Суа — это отличный повод для повторения предыдущего сценария. На ней была розовая, вызывающе короткая юбка и белоснежная блузка, а на лице играла всё та же слащавая, ядовитая ухмылочка. — Надо же, кто выполз из своей норы, — громко, так, чтобы слышала половина зала, протянула Бора, складывая руки на груди и поигрывая длинными, нарощенными ногтями. — Мы уж думали, ты перевелась в другой универ от стыда. Решила снова начать есть в общественных местах? Смотри не подавись, дрянь. И, не давая Суа времени на ответ, Бора сделала вид, что оступается, подалась вперёд и с силой толкнула её в плечо. Удар был рассчитан идеально. Поднос дёрнулся в руках Суа, накренился, и, несмотря на все её попытки удержать баланс, с оглушительным грохотом полетел на пол. Фарфоровые тарелки разлетелись вдребезги, рис живописно рассыпался по кафелю, а щедрая порция острого мясного соуса смачно ляпнула прямо на новые, идеально чистые кеды Суа, забрызгав низ её джинсов. Все затаили дыхание, ожидая, что Суа, как в прошлый раз, молча развернётся и убежит в слезах, или начнёт истерично кричать, оправдывая звание неадекватной истерички. Бора только картинно ахнула, прикрыв рот ладошкой, и захлопала ресницами. — Ой, прости, Суа! Я такая неуклюжая! Хотя, знаешь, учитывая твою репутацию, грязная еда на полу — это именно то, чего ты… Но она не договорила. Суа не стала плакать и не стала убегать. Она даже не изменилась в лице. Вместо этого внутри неё вспыхнула такая чистая, неконтролируемая ярость, что мир вокруг стал кристально чётким, как в замедленной съёмке. Она медленно перевела взгляд со своих испорченных кроссовок на довольное лицо Боры, затем на столик, за которым та только что сидела, и, не произнеся ни единого слова, сделала плавный шаг в сторону. На краю стола Боры стоял её собственный поднос, на котором красовалась огромная, дымящаяся тарелка с супом кимчи-ччиге, щедро приправленным красным перцем, и большой стакан липкого, ярко-зелёного сиропа со льдом. Суа не раздумывала ни доли секунды. С грацией пантеры, готовящейся к прыжку, она подхватила поднос Боры, развернулась всем корпусом и, глядя прямо в расширившиеся от внезапного ужаса глаза девушки, резким движением опрокинула всё содержимое подноса прямо на её идеальную, белоснежную блузку. Время, казалось, остановилось. Горячий, красный от перца бульон эффектно растекся по груди Боры, моментально впитываясь в тонкую ткань и оставляя на ней жирные, несмываемые пятна, капуста живописно повисла на её розовой юбке, а зелёный сироп со льдом завершил эту авангардную композицию, окатив её с головы до ног липкой, сладкой волной. Секунду в зале стояла такая тишина, что было слышно, как кусочки льда со звоном падают на кафель. А затем столовую разорвал ультразвуковой, истошный визг Боры, который мог бы посоперничать с сиреной воздушной тревоги. — ТЫ ЧТО НАТВОРИЛА, СУМАСШЕДШАЯ?! — орала она, отпрыгивая назад, брезгливо отряхивая себя дрожащими руками с длинными ногтями, размазывая кимчи по блузке ещё сильнее, и её лицо пошло красными пятнами от ярости и унижения. — ЭТО БЛУЗКА ИЗ ПОСЛЕДНЕЙ КОЛЛЕКЦИИ, ОНА СТОИТ ДОРОЖЕ, ЧЕМ ВСЯ ТВОЯ ЖИЗНЬ! ТЫ СОВСЕМ БОЛЬНАЯ?! Суа стояла напротив неё, держа в руках пустой, измазанный соусом поднос, и смотрела на эту истерику с таким стоичеким спокойствием, что от неё буквально веяло холодом. Она медленно, с достоинством опустила поднос на край ближайшего стола, вытащила из кармана куртки бумажную салфетку, изящно вытерла пальцы и, чуть наклонив голову набок, посмотрела на бьющуюся в истерике девушку. — Ой, прости, Бора, — протянула Суа тем самым сладким, приторным голосом, которым та говорила с ней минуту назад, но в её глазах плясали самые настоящие черти. — Я такая неуклюжая! Хотя, знаешь, учитывая твой характер, острый перец и липкая грязь — это именно то, что идеально подчёркивает твою гнилую внутреннюю сущность. Считай, что я помогла тебе обрести гармонию между внешним и внутренним. Можешь не благодарить. Столовая взорвалась. Кто-то ахнул, кто-то засмеялся, кто-то поспешно достал телефоны, снимая испорченный наряд Боры, которая продолжала верещать, пытаясь оттереть въевшиеся пятна салфетками, которые ей суетливо протягивали подружки. Суа больше не обращала на них внимания. Она развернулась, собираясь покинуть поле боя с чувством выполненного долга, но её взгляд, словно повинуясь какому-то невидимому инстинкту, снова метнулся к столику у окна. Ли Феликс больше не крутил в руках бутылку. Он сидел, чуть подавшись вперёд, опираясь локтями о стол, и смотрел прямо на неё. На его лице больше не было и следа презрения или ненависти. Там, на этих острых, аристократичных чертах, играла абсолютно открытая, искренняя и, откровенно говоря, одобрительная ухмылка. Он смотрел на неё с таким нескрываемым уважением, словно она только что на его глазах в одиночку выиграла гладиаторские бои, и в этом взгляде было что-то такое жаркое и обжигающее, от чего у Суа по спине пробежало стадо мурашек. Она не стала отводить глаза. Вместо этого, чувствуя, как адреналин смешивается в крови с каким-то новым, пьянящим чувством абсолютной свободы, Суа позволила себе едва заметную, дерзкую ухмылку, адресованную только ему одному, и, развернувшись на пятках, покинула столовую под громкий, восхищённый шёпот толпы. План по избеганию Хван Хёнджина с треском провалился. Зато план по возвращению Чон Суа был выполнен на все сто процентов. Эйфория от публичной мести — это наркотик, который действует быстро, бьёт по венам чистым адреналином и заставляет тебя чувствовать себя абсолютно неуязвимой, но у этого состояния всегда есть обратная сторона, жестокое и неизбежное похмелье, наступающее ровно в тот момент, когда публика расходится, а ты остаёшься один на один с тишиной. Выйдя из столовой под восторженные шепотки первокурсников и потрясённые взгляды тех, кто ещё вчера смеялся ей в спину, Суа шла по коридорам с прямой спиной и гордо вздёрнутым подбородком, физически ощущая, как с её плеч спадает та невидимая, удушливая тяжесть, которая давила на неё весь этот бесконечный месяц. Она сделала это! Она вернула себе своё имя, свою территорию и своё право не быть жертвой в этой грязной драме. Но стоило ей завернуть за угол, оказавшись в пустом крыле старого корпуса, где обычно не было никого, кроме редких преподавателей, как колени предательски дрогнули, а сердце, до этого бившееся ровно и уверенно, вдруг зашлось в бешеном, болезненном ритме, требуя кислорода, которого катастрофически не хватало в спёртом воздухе коридора. Суа прислонилась спиной к прохладной стене, прикрыла глаза и медленно, со свистом выдохнула, пытаясь унять лёгкую дрожь в кончиках пальцев. Перед её внутренним взором всё ещё стояло лицо Боры, залитое красным бульоном и сладким сиропом, но, как ни странно, куда ярче, куда отчётливее в её памяти отпечаталось другое лицо — лицо Ли Феликса, его внимательный, обжигающий взгляд и та самая лёгкая, одобрительная ухмылка, от которой где-то под рёбрами до сих пор расползалось странное, щемящее тепло. И это было неправильно. Это было настолько неправильно, что Суа захотелось удариться затылком о стену, чтобы выбить из головы эти мысли, потому что Феликс был её врагом, человеком, который презирал её с самого начала, и тот факт, что он помог ей в библиотеке, а сейчас смотрел на неё с восхищением, ломал все её привычные шаблоны и установки, заставляя мозг вскипать от когнитивного диссонанса. — Ты действительно сумасшедшая, Чон Суа. Голос, раздавшийся в тишине пустого коридора, прозвучал негромко, но Суа вздрогнула так сильно, будто её ударило током, и резко распахнула глаза. В нескольких метрах от неё, прислонившись плечом к противоположной стене и засунув руки в карманы тёмного пальто, стоял Ли Минхо. Он был один. Без своей идеальной спутницы в фиолетовом платье, без свиты вечно поддакивающих друзей, без той фирменной, снисходительной маски превосходства, которую он носил не снимая последние несколько недель. И, что самое странное, выглядел он отвратительно. Если на вечеринке у Бан Чана он излучал уверенность и расслабленность, то сейчас перед Суа стоял человек, который, казалось, не спал как минимум неделю: под его глазами, всегда такими яркими и насмешливыми, залегли глубокие, тёмные тени, идеальная укладка слегка растрепалась, а кожа приобрела какой-то нездоровый, сероватый оттенок. Он смотрел на неё тяжело, исподлобья, и в его взгляде не было ни издёвки, ни жалости — только какая-то изматывающая усталость. Суа мгновенно подобралась, инстинктивно сжимая кулаки и выпрямляясь, словно готовая к отражению очередной атаки. После всего, что произошло, после всех унижений и боли, которые она пережила по его милости, видеть его здесь, в этом пустом коридоре, было последним, чего она хотела. — Чего тебе нужно, Минхо? — её голос прозвучал холодно и резко, отчего Минхо вдруг поморщился. — Пришёл сказать, что Бора — твоя новая девушка, и теперь мне нужно ждать от тебя иск в суд за химчистку её дешёвой блузки? Или решил лично удостовериться, что я окончательно слетела с катушек? Так я тебя обрадую: я в полном порядке. А теперь отойди, ты загораживаешь мне проход. Она сделала шаг вперёд, собираясь пройти мимо него, демонстративно не глядя в его сторону, но Минхо вдруг резко оттолкнулся от стены и преградил ей путь, не прикасаясь, но оказываясь достаточно близко, чтобы Суа уловила запах его одеколона, который моментально воскресил в памяти те вечера, когда она утыкалась носом в его шею, думая, что это навсегда. — Нам нужно поговорить, Суа, — тихо, но с таким отчаянным нажимом произнёс он, что она невольно замерла, с подозрением прищурившись. — Пожалуйста. Всего десять минут.Мне просто нужно тебе кое-что сказать, потому что я… я больше не могу так, блять, жить. Я схожу с ума! Его голос дрогнул на последнем слове, и эта внезапная, неконтролируемая слабость, совершенно не свойственная тому Минхо, которого она знала, заставила Суа остановиться. Она скрестила руки на груди, возводя между ними невидимую, но прочную стену из недоверия и злости, и смерила его презрительным взглядом. — Тебе тяжело жить? Серьёзно? — она горько и сухо усмехнулась. — О, бедный Ли Минхо. Тебя, наверное, так утомило менять идеальных девушек и смотреть, как я ползаю по дну, пытаясь собрать себя по кускам после того, как ты вышвырнул меня, назвав невыносимой истеричкой, чьё лицо больше не представляет для тебя никакой ценности. Знаешь, у меня нет ни малейшего желания слушать твои лицемерные излияния. Я уже всё поняла. Ты мудак, я дура, история окончена. Дай мне пройти. — Я не разлюбил тебя, Суа! Слова вырвались из его груди как крик, эхом отразившись от высоких потолков старого корпуса, и повисли в воздухе тяжёлой, оглушающей тишиной. Суа застыла, не в силах даже вздохнуть. Её мозг, только что настроенный на агрессивную оборону, вдруг забуксовал, отказываясь обрабатывать ту информацию, которую только что выдал человек, безжалостно растоптавший её чувства ещё месяц назад. Минхо тяжело дышал, закрыв глаза и с силой потерев переносицу, словно слова, которые он только что произнёс, причиняли ему физическую боль. А затем он поднял на неё взгляд, и в этом взгляде было столько отчаяния, что у Суа по спине пробежал ледяной мороз. — Я никогда не переставал тебя любить, — хрипло продолжил он, делая ещё один неуверенный шаг к ней, но вовремя останавливаясь, заметив, как она инстинктивно вжалась в стену. — Всё, что я наговорил тебе в тот день… про то, что ты меня бесишь, про то, что я устал от твоего характера, про то, что ты истеричка — это была ложь. Отвратительная, грязная ложь, которую я придумал, чтобы ты меня возненавидела. Потому что я знал: если я просто скажу, что нам нужно расстаться, ты будешь бороться. Ты упёртая, ты бы попыталась всё исправить, а я… я не мог этого позволить. Мне нужно было сделать так, чтобы ты сама не захотела меня видеть, чтобы тебе было проще меня отпустить. Суа смотрела на него широко распахнутыми глазами, чувствуя, как земля под ногами начинает медленно, но верно крениться. Тошнота, которую она вроде бы победила сегодня утром, снова подкатила к горлу. — Что ты несёшь? — её голос дрожал, выдавая ту панику, которая начала подниматься внутри. — Какая ложь? Зачем тебе нужно было заставлять меня ненавидеть тебя, если ты меня любил?! Это не имеет никакого смысла, Минхо! Ты просто психопат, который решил поиграть со мной?! — Потому что это был Феликс! — отчаянно выкрикнул он, и его лицо исказилось в гримасе такой искренней, неподдельной боли, что Суа инстинктивно отшатнулась. — Это всё из-за Феликса, Суа! Имя его младшего брата, произнесённое в таком контексте, прозвучало как выстрел в упор. Суа замерла, её руки безвольно опустились вдоль тела, а в голове образовалась звенящая пустота. — При чём здесь… Феликс? — едва слышно выдавила она. Минхо издал нервный смешок, который больше походил на всхлип, и, прислонившись затылком к стене, уставился куда-то в потолок, словно не в силах смотреть ей в глаза во время своей собственной казни. Его кадык нервно дёрнулся, а руки, спрятанные в карманы тёмного пальто, сжались в кулаки. Внутри него всё сжималось от всепоглощающего отвращения к самому себе, потому что изначально в его трусливом плане не было ни единого пункта, подразумевающего это признание. Он собирался унести эту грязную, гниющую тайну с собой, запереть её так глубоко на задворках сознания, забетонировать её там, чтобы ни Суа, ни Феликс, ни кто-либо другой никогда не догадались, насколько сильно он прогнил изнутри. Минхо искренне, до фанатизма убеждал себя, что так будет лучше, что это самый логичный и безопасный выход из того эмоционального ада, который он сам же и создал своей эгоистичной влюблённостью. Ему казалось, что пусть она лучше считает его бесчувственным мудаком, пусть перебесится, поплачет, возненавидит его всей душой за придуманные им же причины и пойдёт дальше, найдёт кого-то другого, а они с Феликсом… они как-нибудь со временем всё склеят, залатают эту зияющую, пробитую его предательством брешь в братских отношениях. Он оправдывал свою трусость тем, что защищает их обоих от правды, которая сделает только больнее, прикрывая собственный эгоизм удобной, красивой маской благородного мученика. Но эта иллюзия собственного героизма начала трещать по швам, осыпаясь грязной штукатуркой прямо ему на голову, в тот самый момент, когда он своими глазами увидел, во что превратилась её жизнь после их расставания и той злополучной выходки на вечеринке. Минхо каждый чёртов день наблюдал за тем, как её ломают. Он видел это в столовой, в коридорах, на общих лекциях, физически ощущая, как с каждым брошенным ей вслед издевательским смешком ему под ребра медленно, с садистским наслаждением вгоняют ржавый гвоздь. Он замечал, как она тает на глазах, как её любимая одежда начинает висеть на ней мешком, подчёркивая нездоровую, пугающую худобу, как под её глазами, всегда такими яркими, залегают глубокие, мертвенно-тёмные тени. Он смотрел, как от той громкой, непобедимой Чон Суа, которая всегда смеялась громче всех, никого не боялась и лезла напролом, остаётся лишь затравленная тень, вздрагивающая от каждого звука. И что делал он сам в это время? Ничего. Абсолютно ничего. Он сидел рядом со своей новой, идеально покладистой и удобной девушкой, цеплялся за этот свой фальшивый образ равнодушного бывшего и трусливо наблюдал, как Суа медленно уничтожают, подло убеждая себя в том, что она сама виновата, что это справедливая цена за её месть и её сложный характер. Он пытался заглушить голос совести рациональными доводами, но по ночам этот голос превращался в оглушительный вой, не дающий сомкнуть глаз и напоминающий ему о том, кто на самом деле запустил это разрушение. Точкой невозврата, тем самым моментом, когда его карточный домик из лжи окончательно рухнул, разлетевшись на миллионы осколков, стало то утро в главном коридоре университета. Минхо был там. Он стоял в толпе зевак, слившись с серой массой жадных до сплетен студентов, и видел всё от начала и до конца. Он видел, как она, гордая, упрямая, эгоистичная Суа, которая никогда в жизни не признавала своих поражений и всегда билась до последнего вздоха, добровольно склонила голову и шагнула на свой личный эшафот. Она подошла к Хёнджину, и в каждом её движении, в неестественно прямой спине и дрожащих, но крепко сжатых пальцах, читалась такая сокрушительная, отчаянная решимость, что Минхо перестал дышать. Она не оправдывалась. Она не пыталась переложить вину на обстоятельства, на свои раненые чувства или на него, Минхо, который и толкнул её в эту пропасть. Она просто встала перед парнем, которому сделала больно, вывернула свою душу наизнанку и приняла каждый его удар, каждое его жестокое, уничтожающее слово, даже не пытаясь защититься, потому что искренне верила, что заслужила их. Глядя на то, как она стоически выносит это публичное унижение, как она берёт на себя полную, безоговорочную ответственность за свою ошибку, Минхо впервые в жизни осознал, какое же он всё-таки жалкое, ничтожное трепло. Сравнение было не просто не в его пользу — оно его раздавило, а потом ещё и раскатало в тонкий блин. Суа оказалась в тысячу раз сильнее, честнее и смелее его. Она нашла в себе мужество признать свою вину перед человеком, которого использовала, она посмотрела прямо в глаза своему страху, своему позору, приняла свою казнь перед половиной университета, не прячась за спины друзей. А он? Взрослый, самоуверенный парень, который трусливо прятался за выдуманными обвинениями в её истеричности, который обрызгал её грязью при расставании, лишь бы не признаваться в том, что он предал собственного брата. Трус, который играл чужими судьбами, чужими эмоциями, лишь бы не нести ответственность за свои гнилые поступки. Её смелость в тот день просто выпотрошила его, вырвав с корнем все его лицемерные оправдания и жалкие попытки казаться хорошим парнем, который пожертвовал своей любовью ради брата. Минхо смотрел, как она уходит по этому коридору и чётко понимал, что больше не имеет права молчать. Если он продолжит играть в эту удобную, безопасную ложь, если позволит ей и дальше нести этот крест и думать, что вся проблема была в её невыносимом характере, что она действительно истеричка, от которой устают люди, то он просто перестанет существовать как личность. Он окончательно превратится в ту беспринципную мразь, которую сам же в себе и взрастил. Её готовность принять наказание заставила его понять одну простую, непреложную истину: он тоже должен понести своё. Он обязан снять с неё эту чудовищную вину, обязан вернуть ей правду, какой бы уродливой, грязной и разрушительной она ни была, даже если после этого она возненавидит его настолько, что сотрёт из памяти само его лицо. Он больше не мог позволить ей расплачиваться за его трусость. И сейчас, отрывая взгляд от потолка и опуская его на её напряжённое, всё ещё ждущее ответа лицо, Минхо понимал, что пути назад больше нет — он должен разбить её сердце правдой, чтобы дать ей шанс склеить его заново, но уже без его присутствия. — При том, что он влюбился в тебя первым, — убитым голосом начал он. — Это было ещё в начале прошлого года, до того, как мы с тобой вообще начали нормально общаться. Феликс… он же никогда ни на кого так не смотрел. Он всегда был закрытым, его вообще не интересовали все эти интрижки. А потом появилась ты. Громкая, невыносимая, с этим своим вечным желанием спорить со всеми преподавателями и доказывать свою правоту. Он смотрел на тебя так, словно ты была единственным цветным пятном в его чёрно-белом мире. Он рассказывал мне о тебе. Он планировал подойти к тебе на той осенней вечеринке, хотел позвать тебя на свидание. А я… Он замолчал, судорожно сглотнув, и Суа увидела, как дёрнулся его кадык. В её памяти яркой вспышкой пронеслась та самая осенняя вечеринка: она стояла у бара, Минхо подошёл к ней, предложил выпить, они разговорились, потом под вечер он поцеловал её… а Феликс в тот вечер так и не подошёл к ней, хотя она помнила, что ловила на себе его странные, хмурые взгляды. — А я, как конченый, эгоистичный мудак, понял, что ты мне тоже нравишься, — с ненавистью к самому себе продолжил Минхо, и его голос сорвался на хрип. — Я видел, как он готовится, я знал о его чувствах, но я просто… я просто опередил его. Я подошёл к тебе первым, я очаровал тебя, я начал с тобой встречаться, прекрасно понимая, что в этот самый момент разбиваю сердце своему собственному брату. Я думал, что справлюсь. Думал, что моя влюблённость в тебя перевесит всё остальное, что Феликс остынет, что всё наладится, но всё стало только хуже. Суа слушала его, не в силах пошевелиться, чувствуя, как вся картина её мира, которую она так тщательно выстраивала последний год, с оглушительным треском рушится, разлетаясь на миллионы острых, ранящих осколков. Так вот почему Феликс ненавидел её. Вот почему он смотрел на неё с такой нескрываемой враждебностью, почему он отталкивал её любые попытки наладить контакт, почему он вечно с ней ругался. Он не был просто сложным придурком с гнилым характером. Он был парнем, у которого собственный, старший брат, человек, которому он доверял, увёл девушку, в которую он искренне влюбился. И эта ненависть была направлена не столько на саму Суа, сколько на ту несправедливость и боль, с которой ему приходилось сталкиваться каждый раз, когда он видел её рядом с Минхо. — Я видел, как он закрывается, — голос Минхо стал ещё тише, переходя на шёпот. — Я видел, как он начинает ненавидеть тебя, чтобы защитить себя от боли, и как он начинает ненавидеть меня. Мы перестали общаться, мы стали чужими людьми под одной крышей. И каждый раз, когда я обнимал тебя, каждый раз, когда я целовал тебя, чувство вины сжирало меня изнутри так, что мне хотелось выть. Я не мог больше смотреть ему в глаза. Я не мог быть с тобой, зная, какую цену он за это платит. Поэтому я бросил тебя. Я решил, что если сделаю тебе больно, если заставлю тебя меня ненавидеть, то хотя бы перестану быть для него живым напоминанием о моём предательстве. Но когда… когда ты начала этот спектакль с Хёнджином… когда Феликс снова оказался втянут в эту грязь… я понял, что сделал всё только хуже. Исповедь была закончена. Минхо стоял перед ней, полностью сломленный, лишённый своей маски, ожидая приговора. Он ждал криков, ждал, что она ударит его, что плюнет ему в лицо, но Суа просто стояла, глядя сквозь него. В её голове происходил атомный взрыв. Ли Феликс. Этот высокомерный, невыносимый, колючий Ли Феликс, который принёс ей чай и шоколадку в библиотеку, когда она упала в обморок от истощения. Человек, который не дал ей сломаться окончательно, оказался тем самым человеком, чьё сердце было разбито в первую очередь. И он всё это время молчал, предпочитая играть роль злодея, лишь бы не показывать свою уязвимость. — Ты не герой, Минхо, — наконец произнесла Суа. Её голос даже не дрогнул. В нём не было слёз, не было истерики — только ледяной холод, от которого Минхо вздрогнул. — Ты думаешь, что принёс себя в жертву ради брата? Ты думаешь, что твоё признание сейчас делает тебя благородным парнем, который страдал ради семьи? Ты просто трус. Минхо вскинул на неё глаза, полные шока и непонимания, но она не дала ему вставить ни слова. Ярость, необузданная и расчётливая, поднялась в ней, вытесняя шок. — Ты струсил тогда, когда решил опередить его, потому что был слишком эгоистичен, чтобы уступить. И ты струсил сейчас, когда решил бросить меня, облив грязью, просто потому, что тебе было тяжело жить с собственным чувством вины! — она сделала шаг к нему, тыкая указательным пальцем ему в грудь, и каждое её слово было всё новым и новым гвоздём, забивающимся в крышку гроба их прошлых отношений. — Ты не ради Феликса это сделал! Ты сделал это ради себя, чтобы не чувствовать себя мудаком! Но знаешь что? Ты и есть мудак. Ты растоптал мою самооценку, ты довёл меня до того, что я рассыпалась вдребезги, ты устроил весь этот ад только потому, что у тебя не хватило смелости поговорить со мной честно с самого начала! Ты отнял у меня право выбора. Ты отнял выбор у Феликса. И теперь ты стоишь здесь и ждёшь, что я тебя пожалею? Что я скажу: «Ох, Минхо, ты так страдал, я всё понимаю»?! — Суа, я… я не жду прощения, — прошептал он, опуская глаза. — Я просто хотел, чтобы ты знала правду. Чтобы ты перестала винить себя за то, что между нами произошло. — Засунь свою правду себе в задницу, Ли Минхо, — отчеканила она, отступая на шаг и брезгливо отдёргивая куртку. — И больше никогда, слышишь, никогда ко мне не подходи. Ты для меня умер. А теперь отойди, пока я не закричала так, что сюда сбежится вся охрана университета. Минхо не сказал больше ни слова. Он просто медленно отступил в сторону, вжимаясь в стену и уступая ей дорогу. Суа прошла мимо него, даже не обернувшись, и только когда она вышла на улицу, где светило яркое весеннее солнце, её колени всё-таки подогнулись. Она не пошла на следующие пары. Она даже не помнила, как вызвала такси, как назвала адрес и как доехала. Весь её мир сузился до одной мысли: Феликс. Дверь съёмной квартиры Джисона — где он в последнее время обитал чаще, чем в общежитии — открылась после третьего агрессивного стука. Хан Джисон стоял на пороге в растянутой домашней футболке, с взъерошенными волосами, держа в руке надкушенный кусок пиццы. — Чон Суа, ты издеваешься?! — возмутился он, жуя. — Я тут сижу, как идиот и думаю, что ты там в столовой либо отвоевала свой трон, либо тебя снова окунули головой в… Он осёкся на полуслове, заметив её лицо. Суа стояла на пороге, бледная как привидение, с безумными, широко распахнутыми глазами, и тяжело, прерывисто дышала, словно пробежала целый марафон. — Джисон, — выдохнула она, вваливаясь в коридор и захлопывая за собой дверь с такой силой, что с потолка посыпалась штукатурка. — Я сейчас взорвусь. Мой мозг буквально вытекает из ушей. Мне нужно выпить. Или убить кого-то. Или всё вместе. — Так, стоп, — Джисон моментально отбросил пиццу обратно в коробку на тумбочке, вытер руки о штаны и схватил её за плечи, сканируя взглядом. — Что случилось? Бора всё-таки выжила и вызвала полицию моды? Или Хёнджин снова что-то выкинул? Кто тебя обидел?! Скажи имя, я пойду и переломаю ему ноги, клянусь! — Никто меня не обижал! — истерично всплеснула руками Суа, скидывая кеды прямо посреди коридора и проходя в гостиную, где начала мерить шагами комнату от окна до двери, как тигр в замкнутой клетке. — То есть, обижали, но не сейчас! Джисон, я только что разговаривала с Минхо… Джисон замер. Его рука, потянувшаяся за очками, остановилась на полпути. Лицо, ещё секунду назад выражавшее комичную готовность к битве, мгновенно посуровело. — Зачем ты с ним разговаривала? — его голос стал низким и опасным. — Суа, мы же договорились. Ты не подходишь к этому радиоактивному куску дерьма, чтобы снова не отравиться. Что он тебе наговорил? Опять начал рассказывать, какая ты невыносимая? — Если бы! — крикнула она, резко разворачиваясь к нему, и её глаза лихорадочно заблестели. — Он сказал, что всё это время любил меня! И что он бросил меня, потому что его загрызло чувство вины! Знаешь, перед кем?! Перед Феликсом, Джисон! Перед грёбаным Ли Феликсом! Джисон, в этот момент машинально потянувшийся к бутылке с водой на столе, промахнулся и смахнул её на пол. Пластик глухо ударился о ламинат, но ни один из них не обратил на это внимания. — Погоди, — он медленно поднял руки, словно пытаясь остановить надвигающийся на него поезд. — Давай-ка помедленнее. При чём здесь вообще Феликс? И Суа вывалила на него всё. Она рассказывала, захлёбываясь собственной истерикой, размахивая руками, пересказывая каждую фразу Минхо, каждую его интонацию, описывая тот леденящий ужас и шок, который она испытала, когда до неё дошёл истинный смысл всей этой больной, извращённой драмы. Она рассказала про то, что Феликс планировал подойти к ней первым, про то, что Минхо эгоистично его опередил, про то, как старший брат сломался под тяжестью своей же вины и решил уничтожить её самооценку, лишь бы Феликсу не было так больно видеть их вместе. К концу её монолога Джисон сидел на диване, уронив голову на руки, и выглядел так, словно его только что переехали танком. В комнате повисла оглушающая тишина, нарушаемая только сбитым дыханием Суа, которая наконец-то остановилась и рухнула в кресло напротив него. — Я сейчас пойду и убью его, — абсолютно спокойным, будничным тоном произнёс Джисон, не поднимая головы. — Я реально найду кусок арматуры, дождусь Минхо после пар и просто проломлю ему череп. Это же надо быть таким феноменальным, конченым, эгоистичным дебилом! Он играл в Бога, Суа! Он решил, что имеет право разрушить твою жизнь, вытереть об тебя ноги, устроить весь этот ад с травлей и скандалами, просто чтобы ему, видите ли, спалось спокойнее! Твою мать, я просто в бешенстве! Он вскочил с дивана, схватил диванную подушку и с яростным рёвом швырнул её в стену. Подушка с глухим стуком отскочила и упала на пол, но Джисону этого было мало. Он начал метаться по комнате, поливая Минхо такими многоэтажными, изощрёнными матами, что даже Суа, знавшая его с детства, слегка впечатлилась богатством его словарного запаса. — Он сделал из тебя чудовище в глазах всего универа! — орал Джисон, потрясая кулаками в воздухе. — Из-за его гребаного комплекса мученика ты повела себя как идиотка с Хёнджином, тебя травили и ты страдала! А он сидел на диване с этой своей выдрой и смотрел на всё это, попивая коктейль! Да я его… — Джисон, успокойся, — Суа устало потёрла виски, чувствуя, как начинает болеть голова. — Минхо для меня больше не существует. Он трус, и я сказала ему это в лицо. Но проблема не в нём, а в Феликсе. Джисон резко затормозил посреди комнаты, тяжело дыша, и медленно повернулся к ней. Вся его ярость внезапно схлынула, уступая место ступору. Он поправил очки на переносице, нахмурился и уставился на Суа так, словно видел её впервые в жизни. — Твою налево, — выдохнул он, опускаясь обратно на диван. — Феликс. Этот белобрысый демон… он был влюблён в тебя всё это время. Ахренеть ситуация. — Да, — жалко пискнула Суа, пряча лицо в ладонях. — И он ненавидел меня не потому, что я истеричка, а потому, что ему было больно! Джисон, ты понимаешь?! Когда мы с Минхо целовались у него на глазах, когда я пыталась с ним подружиться, предлагала посмотреть фильмы… я буквально топталась по его открытой ране! А потом… потом он нашёл меня в библиотеке. Он принёс мне чай и шоколад, он не дал мне умереть от стыда и голода, хотя я использовала его лучшего друга! Господи, он же просто святой, а я его ненавидела! — Так, отставить панику, — Джисон мгновенно переключился из режима «яростный мститель» в режим «кризисный менеджер». Он присел и подался вперёд, уперев локти в колени, и посмотрел на неё предельно серьёзно. — Суа, давай включим логику. Феликс вёл себя как придурок? Да. Он мог бы просто отойти в сторону и не язвить тебе при каждом удобном случае? Мог. Но, учитывая вводные данные, его реакция — это классическая защитная стойка уязвлённого пацана, у которого старший брат увёл девчонку. Это его не оправдывает, но это всё объясняет. Он замолчал на секунду, внимательно вглядываясь в её лицо, которое сейчас было красным, растерянным и донельзя испуганным. — Вопрос в другом, Чон Суа, — тихо, но очень чётко произнёс Джисон, пригвождая её к месту своим взглядом. — Что ТЫ чувствуешь к Феликсу? Не чувство вины за то, что Минхо оказался козлом. Не жалость из-за того, что Феликс страдал. А именно к нему. Потому что я видел, как ты на него смотрела после случая в библиотеке. И я видел, как он смотрел на тебя. Между вами искры летали такие, что можно было прикуривать на расстоянии десяти метров. Тебя к нему тянет? Суа открыла рот, чтобы привычно, агрессивно отрицать всё, чтобы сказать, что Феликс — это просто ошибка природы, заноза в жопе и вообще не её типаж, но слова застряли в горле. Она вспомнила его тёплые пальцы на своём запястье в архиве. Вспомнила его низкий голос, приказывающий ей выпить чай. Вспомнила его откровенную, одобряющую ухмылку сегодня днём, когда она вылила бульон на Бору, и то, как от этого взгляда у неё перехватило дыхание. Она не могла больше врать. Ни себе, ни Джисону, ни кому-либо ещё. — Тянет, — прошептала она, опуская глаза на свои дрожащие руки. — Ещё как тянет, Джисон. Я думаю о нём постоянно. Но я не могу… после всего, что было, как я могу вообще подойти к нему? Он же оттолкнёт меня. Он привык прятаться за своей ненавистью, он не подпустит меня близко. — Если ты реально его хочешь, если он тебе нужен, то ты пойдёшь и поговоришь с ним, — отрезал Джисон, поднимаясь на ноги и решительно подходя к ней. Он взял её за плечи и слегка встряхнул, заставляя поднять голову. — Чон Суа, ты сегодня в одиночку уничтожила главную стерву универа с помощью миски супа! Ты сдала экзамен, когда все думали, что ты вылетишь! Ты не трусиха. Ты пойдёшь к Ли Феликсу, скажешь ему, что знаешь правду о Минхо, и ты выложишь все карты на стол. Без игр, без манипуляций и без мести. Абсолютно отвратительная, но честная правда. Пусть он бесится, пусть огрызается, пусть пытается оттолкнуть тебя из страха. Но ты упёртая, Суа. Ты прошибёшь эту его ледяную стену своей головой, потому что если вы оба продолжите молчать, Минхо действительно победит. Суа смотрела в глаза своего лучшего друга, и внутри неё, разгоняя туман паники и шока, снова начало разгораться то самое, знакомое до боли чувство. Непоколебимая, безбашенная решимость. Минхо думал, что может играть их судьбами? Хёнджин считал её фальшивкой, дрянью и сукой? Феликс думал, что может прятаться от неё всю жизнь за своими ядовитыми шутками? Ну уж нет. Игры закончились. Настало время для финального раунда, и на этот раз Чон Суа собиралась играть по своим правилам!