Сердцеедка

Подготовка к добровольному походу на плаху, как выяснилось опытным путём, требовала куда больше моральных и физических ресурсов, чем подготовка к самому сложному экзамену в её жизни. Хан Джисон, который ещё со вчерашнего вечера самовольно назначил себя её личным тренером, стилистом, кризис-менеджером и по совместительству главным источником невыносимого шума в её квартире, расхаживал по комнате с расчёской вместо микрофона, комментируя каждое её движение голосом спортивного диктора. На нём были надеты её розовые пушистые тапочки, которые катастрофически не налезали на его сорок второй размер ноги, но этот факт его нисколько не смущал. Он то и дело останавливался, чтобы откусить кусок от зелёного яблока, и продолжал вещать с таким воодушевлением, словно они находились на ринге в Лас-Вегасе, а не в её захламлённой спальне, где на полу снова образовался Монблан из отвергнутых нарядов. — И в левом углу ринга, весом… ну, чуть больше мешка с картошкой после своей двухнедельной голодовки, но всё ещё чертовски опасная — мастер тупых жизненных решений, королева драмы и сердцеедка, Чон Суа! — торжественно провозгласил Джисон, направляя на неё расчёску, пока она с мрачным остервенением пыталась распутать застрявшую в волосах заколку. — Сегодня она выходит на бой против самого холодного, самого колючего белобрысого демона этого университета! Каковы ваши прогнозы на бой, мисс Чон? Вы планируете добить противника честностью или сразу примените свой коронный приём и упадёте в обморок от истощения? — Джисон, если ты сейчас же не заткнёшься, я применю свой коронный приём и задушу тебя шнуром от зарядки, — прошипела Суа, наконец-то выдирая заколку вместе с клоком волос и с ненавистью швыряя её на туалетный столик. — Я и так на нервах! У меня руки трясутся так, будто я с похмелья. Я вообще не понимаю, что мне ему говорить! «Привет, я узнала, что твой брат-мудак бросил меня, потому что ты был в меня влюблён, так что давай забудем, что мы ненавидели друг друга весь этот год, и пойдём попьём кофе»? — Звучит как правда, — невозмутимо парировал Джисон, смачно хрустя яблоком и падая на её кровать, отчего розовые тапочки угрожающе повисли в воздухе. — А правда, Суа, обычно нелепая, неудобная и заставляет тебя потеть от стыда. Но у нас есть чёткий план. План А: ты подходишь, смотришь ему прямо в его красивые глаза, вываливаешь всю информацию и ждёшь реакции. План Б: если он включает режим ледяной глыбы и посылает тебя к чёрту, ты просто делаешь вид, что у тебя случился сердечный приступ, я выбегаю из кустов, кричу «мы теряем её!» и уношу твоё тело. Суа нервно хохотнула, устало прислонившись лбом к прохладному стеклу зеркала. Её внутренний перфекционист, который всю жизнь привык выбивать девяносто один процент правильных ответов в любых тестах и олимпиадах, сейчас бился в истерике, закоротив от перенапряжения. Для человека, который привык рассчитывать всё до мелочей, тот факт, что в человеческих отношениях не существует правильного бланка с ответами, был настоящей, нерешаемой трагедией. Как можно подготовиться к разговору, исход которого зависит не от неё, а от того, что творится в голове у самого закрытого парня на потоке? — А если план Б тоже провалится? — тихо спросила она, не отрывая взгляда от своего напряжённого отражения. — Тогда у нас есть план В, — Джисон пожал плечами с таким спокойствием, словно речь шла о выборе пиццы на ужин. — Мы переезжаем в Монголию. Я уже посмотрел цены на юрты. Там интернет ловит плохо, зато никаких Ли Феликсов, никаких Минхо и никаких сплетен. Заведём стадо яков, ты будешь доить их по утрам, а я буду варить из этого сыр и продавать туристам. Отличный стартап, я считаю. Шутка сработала. Суа представила себя посреди монгольской степи в компании стада мохнатых яков и, не выдержав абсурдности этой картины, наконец-то искренне рассмеялась, чувствуя, как невидимые тиски, сдавливающие её грудную клетку с самого разговора с Минхо, немного ослабили хватку. Джисон был её личным, незаменимым якорем, человеком, который умел перевести любой её панический срыв в плоскость абсолютного идиотизма, тем самым возвращая ей способность дышать. Она надела простые, светлые джинсы и объёмный чёрный свитшот, решив, что сегодня ей не нужны никакие доспехи в виде идеального макияжа или вызывающих нарядов. Если уж она собиралась обнажить перед ним свою душу и признать свои ошибки, то и выглядеть она должна была максимально просто. Выйдя из квартиры, Суа почувствовала себя солдатом, который добровольно шагает на минное поле, прекрасно понимая, что шансы вернуться целым стремятся к нулю, но не сделать этот шаг означает навсегда остаться трусом в своих собственных глазах. Дорога до университета прошла как в тумане. Джисон, как истинный оруженосец, довёл её до главных ворот, сунул ей в руку стаканчик с её любимым кокосовым латте для поддержания уровня сахара в крови, хлопнул по плечу с напутствием «порви его, но нежно» и умчался на свои подготовительные курсы, оставив её один на один с её главным страхом. Войдя в главный холл, Суа глубоко вдохнула. Университет жил своей привычной жизнью, и, к её огромному облегчению, шёпот за её спиной стал заметно тише. Видимо, её триумфальное возвращение в столовую и инцидент с супом всё-таки заставили большую часть сплетников переключить своё внимание на Бору и обсуждение её истерики, оставив Суа в относительном покое. Но сейчас ей было абсолютно плевать на толпу. Её взгляд лихорадочно сканировал пространство, выискивая пепельную макушку. Она проверила расписание — у группы Феликса сейчас должно было быть окно между парами. Она заглянула в библиотеку, обошла столовую, проверила внутренний двор, но его нигде не было. Только спустя двадцать минут бесплодных поисков её интуиция, обострённая до предела, подкинула ей единственно верный вариант. Открытая терраса на четвёртом этаже корпуса архитектуры и дизайна. Место, куда редко кто забирался из-за вечных сквозняков и отсутствия удобных скамеек, но откуда открывался лучший вид на город. Идеальное место для человека, который хочет спрятаться от всех. Она поднималась по лестнице, чувствуя, как с каждым пролётом её пульс ускоряется, грозя пробить грудную клетку. Толкнув тяжёлую железную дверь, ведущую на террасу, Суа сразу же ощутила резкий порыв прохладного весеннего ветра, который ударил ей в лицо, растрепав волосы. И она увидела его. Феликс стоял у самого края террасы, оперевшись локтями о высокий бетонный парапет, и смотрел куда-то вдаль, поверх крыш университетских корпусов. На нём была всё та же неизменная чёрная кожаная куртка, один наушник был вставлен в ухо, а ветер безжалостно трепал его отросшие пепельные волосы, придавая ему вид героя из какого-то мрачного артхаусного кино. Суа замерла у двери, сжимая в заледеневших пальцах стаканчик с кофе, и на секунду ей захотелось просто развернуться и тихо уйти. Он выглядел таким далёким, таким закрытым в своём собственном, холодном мире, что её вторжение казалось неким кощунством. Но слова Джисона о том, что она должна прошибить эту бетонную стену, заставили её сделать шаг вперёд. Её кеды тихо скрипнули по бетонному покрытию террасы, и этого слабого звука оказалось достаточно. Феликс, обладающий, казалось, каким-то сверхъестественным радаром на её присутствие, медленно повернул голову. Маска ледяного равнодушия, которую он носил с таким безупречным мастерством, опустилась на его лицо в ту же секунду, как только их взгляды встретились. Он вытащил наушник, неторопливо выпрямился, разворачиваясь к ней всем корпусом, и скрестил руки на груди. В его глазах не было ни удивления, ни той жаркой искры, которую она видела в столовой. Только холодный, оценивающий взгляд хищника, к владениям которого приблизился чужак. — Решила расширить ареал своего обитания? — его голос прозвучал обманчиво спокойно, перекрывая шум ветра, но яда в нём было достаточно, чтобы отравить небольшое озеро. — Библиотеки и столовой тебе уже мало, теперь ты решила устраивать свои показательные выступления ещё и на террасе? Что на этот раз, Чон Суа? Будешь сбрасывать кого-то с крыши? Суа не ответила на колкость. Она не стала огрызаться, не стала принимать его защитную стойку за вызов, как делала это сотни раз до этого. Вместо этого она просто подошла к нему вплотную, остановившись всего в метре от парапета, и посмотрела ему прямо в глаза. В её взгляде не было ни вызова, ни агрессии, только серьёзность, что Феликс на долю секунды нахмурился, явно сбитый с толку отсутствием привычной перепалки. — Я видела Минхо, — твёрдо сказала она, бросая эту фразу в пространство между ними, как гранату с выдернутой чекой. Реакция была мгновенной. Лицо Феликса не просто окаменело — оно словно превратилось в лёд. Его челюсть сжалась так сильно, что побелели желваки, а зрачки на секунду расширились, выдавая ту самую боль, которую он так старательно прятал за сарказмом. Он дёрнулся в сторону, но тут же взял себя в руки, и его губы скривились в настолько злой, отвратительной ухмылке, что Суа инстинктивно захотелось сделать шаг назад. — Поздравляю, — процедил он сквозь зубы, и его голос теперь звенел от плохо скрываемой ярости. — Можешь пойти и написать об этом мемуары. Или вы снова сошлись, и ты пришла сюда, чтобы лично сообщить мне эту радостную новость? Если так, то вы ошиблись адресом. Мне плевать, так что чеши отсюда. Он резко отвернулся, снова уставившись на горизонт, всем своим видом демонстрируя, что разговор окончен. Но Суа не сдвинулась с места. Она подошла ещё ближе, встав рядом с ним у парапета, и поставила свой недопитый кофе на бетонную поверхность. — Он всё мне рассказал, Феликс, — её голос дрогнул, но она заставила себя продолжить, не позволяя эмоциям взять верх: — Вообще всё. Он рассказал мне, почему он бросил меня. Он рассказал о том, что всё это время сходил с ума из-за чувства вины. И он рассказал мне о тебе. Феликс рывком повернулся к ней, и в его глазах теперь плескался чистый, неконтролируемый гнев, смешанный с таким отчаянием, что Суа могла физически ощущать его боль. — Заткнись, — прошипел он, нависая над ней, и его пальцы с силой впились в бетонный край парапета, что побелели костяшки. — Не смей. Не смей даже открывать рот и произносить это вслух. Ты думаешь, что если ты теперь знаешь эту жалкую правду, то это что-то меняет? Думаешь, ты теперь можешь прийти сюда, смотреть на меня своими полными жалости глазами и строить из себя понимающую святую?! Мне не нужна твоя жалость, Чон Суа! Мне не нужно, чтобы ты смотрела на меня, как на бедную жертву, у которой старший брат увёл девушку! Это унизительно, и если ты пришла сюда, чтобы потешить своё эго тем фактом, что из-за тебя переругались родные братья, то можешь проваливать прямо сейчас! Его жестокие слова беспощадно били наотмашь, пытаясь отогнать её, заставить снова защищаться и ненавидеть его. Он выстраивал эту стену годами, он был готов сказать ей самые страшные, самые оскорбительные вещи, лишь бы она не увидела, насколько он сейчас уязвим. Но Суа больше не велась на его провокации. Она смотрела прямо на него, на то, как тяжело вздымается его грудь и как дрожат его руки, вцепившиеся в бетон, и чувствовала, как внутри неё поднимается горячая, всепоглощающая волна чего-то такого сильного, что это уже невозможно было назвать просто упрямством. — Я не жалею тебя, Феликс, — громко ответила она, перекрывая шум ветра, и сделала шаг навстречу, нарушая все возможные личные границы, оказываясь так близко, что могла пересчитать каждую веснушку на его лице. — Я злюсь! Я в бешенстве от вас обоих! Вы оба — два клинических, невыносимых идиота, которые решили, что имеют право играть моей жизнью и моими чувствами, даже не спросив меня саму! Минхо оказался трусом, который решил поиграть в бога и сломать мне психику, лишь бы очистить свою совесть. А ты… ты оказался ещё хуже! Феликс замер, ошарашенный её напором, не ожидая, что вместо слов утешения или извинений он получит в лицо порцию чистой, нефильтрованной агрессии. — Ты решил, что проще ненавидеть меня, чем признать свои чувства! — продолжала наступать Суа, тыкая указательным пальцем ему в грудь. — Ты решил, что проще язвить, оскорблять меня, делать мне больно при каждом удобном случае, лишь бы защитить своё уязвлённое эго! Ты отталкивал меня, ты смотрел на меня так, словно я кусок грязи, а я даже не понимала, за что! Ты ненавидел меня за преступление, о котором я даже не догадывалась, Феликс! И ты думаешь, я пришла сюда, чтобы тебя жалеть?! Да я хочу столкнуть тебя с этой крыши за всё то, что ты мне наговорил! Он смотрел на неё широко распахнутыми глазами, его дыхание сбилось, а маска ледяного демона окончательно треснула, осыпаясь к их ногам жалкими осколками. В её глазах горел такой яростный, обжигающий огонь, что он не мог ни отвернуться, ни ответить. — Но знаешь, что самое отвратительное в этой ситуации? — голос Суа внезапно сорвался, потеряв свою агрессию, и стал тихим, надломленным и, наверное, впервые за всю жизнь настолько честным. Она опустила руку и посмотрела на него снизу вверх, и в её глазах заблестели слёзы, которые она даже не пыталась спрятать. — Самое отвратительное то, что даже после всего, что ты мне наговорил… даже после того, как ты унижал меня… я не могу перестать думать о тебе. Феликс судорожно втянул воздух, словно она только что ударила его под дых. Его руки, сжимавшие парапет, дрогнули и опустились вдоль тела. — Когда ты нашёл меня в библиотеке… когда ты кормил меня этим дурацким шоколадом и смотрел на меня так, будто я действительно имею значение… — Суа сделала ещё один, крошечный шаг, сокращая расстояние между ними до минимума. — Я поняла, что вся эта ненависть между нами — это всё бред собачий И я больше не хочу за ней прятаться. Минхо сделал свой выбор, и он оказался трусом. Хёнджин сделал свой выбор, и я уважаю то, что он не захотел меня прощать. Но сейчас выбор за тобой. Она стояла перед ним, абсолютно обнажённая в своих чувствах, уязвимая, без каких-либо планов и страховочных тросов. Ветер трепал её волосы, а по щеке всё-таки скатилась одна-единственная слеза, оставив влажную дорожку. — Ты можешь прямо сейчас сказать мне, что я истеричка, что я фальшивка, и что я тебе не нужна, — прошептала она, не отрывая взгляда от его потемневших глаз. — И я уйду. Я клянусь, я больше никогда к тебе не подойду. Но если ты сейчас промолчишь и снова попытаешься спрятаться за своим сарказмом… тогда ты такой же трус, как и твой брат. В воздухе между ними повисло такое густое, наэлектризованное напряжение, что казалось, от одного неосторожного движения могут посыпаться искры. Феликс смотрел на неё, на её искусанные губы, и всё то, что он так старательно убивал в себе этот год, вся та боль, ревность и невысказанная нежность, прорвали плотину его самоконтроля, но вместо ожидаемого взрыва ярости, вместо того обжигающего, отчаянного порыва, к которому Суа была внутренне готова и который уже почти приняла как неизбежность, наружу хлынул абсолютно иной поток. Это был даже не гнев. Это был леденящий, парализующий, смертоносный холод. Суа ждала, что он шагнёт вперёд, что сократит эти жалкие миллиметры, разделяющие их, что схватит её за плечи, накричит или, поддавшись той самой искре, о которой говорил Джисон, наконец-то разрушит эту невыносимую стену между ними. Но Ли Феликс сделал нечто куда более жестокое. Он сделал шаг назад. Это единственное, плавное движение назад подействовало на Суа так, словно из её лёгких разом выкачали весь кислород. Выражение лица Феликса стремительно менялось: вся та буря, которая секунду назад бушевала в его тёмных глазах, вся та обнажённая, кровоточащая боль и невысказанная нежность — всё это внезапно погасло, словно кто-то невидимой рукой просто щёлкнул выключателем, обесточив его изнутри. Черты его лица заострились, превратившись в идеальную, непроницаемую маску из белого мрамора, на которой невозможно было прочесть абсолютно ничего. Он медленно вновь засунул озябшие руки в карманы своей кожаной куртки и посмотрел на неё сверху вниз так, будто перед ним стоял не живой человек, только что вывернувший наизнанку свою душу, а скучная, давно прочитанная и совершенно неинтересная книга. — Ты закончила свой монолог? — его голос прозвучал настолько ровно и бесстрастно, что Суа показалось, будто её ударили хлыстом прямо по оголённым нервам. В этой интонации не было ни капли той агрессии, которой он защищался пятью минутами ранее. Суа замерла, её приоткрытые губы дрогнули, а единственная слеза всё же скатилась по подбородку. — Что?.. — только и смогла выдохнуть она, чувствуя, как где-то в груди начинает зарождаться острая, пульсирующая боль. — Я спросил, закончила ли ты, — так же размеренно повторил Феликс, и его взгляд скользнул по её напряжённой фигуре с убийственным спокойствием. — Потому что тебе пора уходить. Ты снова всё перепутала, Чон Суа. Впрочем, как и всегда. Ты придумала себе какую-то красивую, трагичную сказку, где мы оба — несчастные жертвы обстоятельств, которым суждено найти утешение друг в друге, и сама же в неё поверила. Но реальность работает иначе. Он чуть склонил голову набок, и ветер небрежно бросил ему на глаза пепельную прядь, но он даже не попытался её убрать. — То, что произошло в библиотеке, — он произносил каждое слово медленно, вбивая их в её сознание, как ржавые гвозди, — не было какой-то великой помощью. Ты упала в обморок, а я оказался рядом. Я бы сделал то же самое для любой бродячей собаки, которую бы встретил в таком состоянии, просто из элементарного чувства брезгливой жалости. То, что ты восприняла этот кусок дешёвого шоколада как проявление какой-то глубокой, скрытой симпатии, говорит лишь о том, насколько сильно ты сломлена и как отчаянно ищешь за что зацепиться, чтобы не сойти с ума от собственного одиночества. — Нет… Феликс, не надо, прошу, — её голос сорвался на жалкий, унизительный шёпот, и она инстинктивно прижала дрожащие руки к груди, потому что ей казалось, что её сердце прямо сейчас физически трескается пополам под тяжестью его безэмоцинального взгляда. — Надо, Суа, — безжалостно отрезал он, и его глаза сузились, превратившись в две тёмные, непроглядные бездны. — Тебе нужно услышать это один раз, чтобы ты наконец-то перестала строить иллюзии. Мне не нужна чужая, поломанная игрушка. Игрушка, которую сначала выбросил мой брат, посчитав неудобной, а затем окончательно разбил мой лучший друг, вытерев об неё ноги. Ты думаешь, мне льстит твоё внимание? Думаешь, я спал и видел, как ты придёшь ко мне с повинной после того, как обошла весь этот круг унижений? Ты слишком высокого мнения о своей персоне. Каждое произнесённое им слово было пропитано равнодушием, что сердце Суа болезненно сжалось. Это была не просто боль — это была физическая, удушающая агония. Словно чья-то безжалостная, закованная в лёд рука пробила её грудную клетку, намертво стиснула пульсирующее сердце и медленно, с садистским наслаждением начала выдавливать из него остатки жизни. Дышать стало невозможно. Воздух царапал лёгкие битым стеклом, а в ушах стоял такой оглушительный, пронзительный звон, что шум студентов и проезжей части где-то внизу казался далёким эхом. — То, что Минхо оказался трусом, — Феликс даже не моргнул, наблюдая за тем, как она медленно, мучительно ломается под весом его слов, — это его проблема. То, что я когда-то, возможно, смотрел в твою сторону, — это ошибка моего прошлого, которую я давно перерос. Но сейчас, в настоящем, ты для меня никто. Ходячее напоминание о самом грязном, самом мерзком периоде в моей жизни. Я не хочу тебя спасать, Суа. Я не хочу тебя понимать. И, что самое главное, ты мне не нужна. Ни сейчас, ни когда-либо ещё. Слова прозвучали, как щелчок гильотины. Идеально ровный и бесповоротный срез. Суа стояла неподвижно, не в силах ни отвести взгляд, ни сделать вдох. Её руки, прижатые к груди, казались онемевшими кусками пластика. Вся та безбашенная решимость, вся та хрупкая, крошечная надежда, которую так старательно взращивал в ней Джисон и которая привела её на эту крышу, превратилась в горстку серого, безжизненного пепла. Феликс не пытался её задеть, чтобы защититься. Он не кричал, не обвинял, не отталкивал её в порыве эмоций. Он просто констатировал факт, спокойный и неотвратимый: она была ему не нужна. И именно это спокойствие убивало вернее любого гнева. Она ждала, что сейчас заплачет, что истерика, всегда сопровождавшая её в моменты сильного стресса, прорвётся наружу очередным потоком солёных слёз, но её глаза оставались сухими. Внутри не осталось ничего, что могло бы заставить её снова заплакать. Там, где ещё десять минут назад билось живое, трепещущее, готовое к борьбе сердце, теперь образовалась зияющая, чёрная воронка, засасывающая в себя все эмоции, оставляя после себя лишь вакуум. Она медленно, словно двигаясь в плотной толще воды, кивнула. Это был крошечный, едва заметный жест, а также акт безоговорочной капитуляции. — Я тебя поняла, — её собственный голос показался ей чужим, плоским и лишённым каких-либо эмоций. Феликс ничего не ответил. Он просто стоял и смотрел, как она медленно разворачивается. Суа не стала забирать свой наполовину остывший кокосовый латте, сиротливо стоящий на парапете. Она не стала бросать на него прощального взгляда или гордо вскидывать подбородок, чтобы сохранить лицо. Сохранять было нечего. Маска окончательно вросла в кожу, а затем оторвалась вместе с ней, оставив лишь сплошную кровоточащую рану. Она повернулась спиной к человеку, который только что одним спокойным предложением уничтожил её окончательно, и пошла к массивной железной двери. Ветер, словно издеваясь, толкнул её в спину, заставив слегка пошатнуться, но она устояла. Ручка двери поддалась с неприятным, скрежещущим звуком, который эхом разнёсся по пустой крыше. Суа переступила порог, оказавшись в полумраке лестничной площадки, и тяжёлая металлическая створка захлопнулась за её спиной, навсегда отрезая её от панорамного вида на город и, что важнее, от Ли Феликса. Спуск вниз напоминал погружение в глубоководную впадину без акваланга. С каждым пройденным пролётом давление становилось всё невыносимее, сдавливая виски и заставляя перед глазами плясать тёмные мушки. Ступенька за ступенькой, этаж за этажом. Мимо проносились какие-то студенты, кто-то даже случайно задел её плечом, бросив небрежное извинение, но Суа ничего не чувствовала. Она шла на чистом, запрограммированном автопилоте, механически переставляя ноги и глядя прямо перед собой невидящим, стеклянным взглядом. Джисон ждал её там, где они и договаривались — у входа в главный корпус, сидя на лавочке и сосредоточенно листая что-то в своём телефоне. Заметив её приближение, он тут же подскочил на ноги, готовый либо праздновать победу, либо, согласно их запасному плану, вызывать спасательный вертолёт до Монголии. Но стоило ему только взглянуть на её лицо, как его собственное выражение мгновенно померкло, а телефон выскользнул из рук, глухо ударившись о плитку. Она не выглядела грустной. Она не выглядела злой или расстроенной. Она выглядела мёртвой внутри. — Суа?.. — его голос дрогнул, когда он шагнул к ней, протягивая руки, словно боясь, что она сейчас просто рассыплется на атомы, если он прикоснётся к ней слишком резко. — Эй, ты чего? Что этот ублюдок тебе сказал? Она остановилась в полуметре от него, медленно моргнула, пытаясь сфокусировать взгляд на его обеспокоенном лице, и попыталась выдавить из себя улыбку. Получилась лишь жуткая, искажённая гримаса, от которой Джисону стало по-настоящему стрёмно. — Отменяй Монголию, Джисон, — её голос прошелестел так тихо, что ему пришлось наклониться, чтобы расслышать эти слова сквозь гул студенческого городка. — Стартап с яками отменяется. — Почему? — он осторожно взял её за ледяные, безвольно висящие руки, чувствуя, как его самого начинает накрывать паника. Суа посмотрела куда-то сквозь него, на суетящуюся толпу, на яркое весеннее солнце, которое теперь казалось ей насмешкой над всем сущим, и её искусанные губы едва заметно шевельнулись: — Потому что мёртвым не нужны юрты. Пошли домой. Я хочу спать. И, аккуратно высвободив свои запястья из его хватки, она двинулась в сторону автобусной остановки, оставляя Джисона стоять посреди двора с осознанием того, что на этот раз никакой сарказм, никакая пицца и никакие шутки не смогут склеить то, что Ли Феликс только что так безжалостно и хладнокровно растоптал. Возвращение в пустую квартиру напоминало передвижение двух сомнамбул по дну высохшего океана. Городской шум, гул проезжающих мимо машин, обрывки чужих разговоров на автобусной остановке — всё это проносилось мимо её сознания, не задерживаясь ни на долю секунды, вдребезги разбиваясь о невидимый, пуленепробиваемый стеклянный купол, который Чон Суа возвела вокруг себя после того, как за её спиной тяжело захлопнулась железная дверь террасы. Она не плакала. Слёзные железы словно атрофировались за ненадобностью, уступив место сухой, выжигающей всё живое пустыне, в которой не осталось места даже для банальной жалости к себе. Джисон шёл рядом, нахохлившись в своей куртке, словно замёрзший на мартовском ветру воробей, и то и дело бросал на неё тревожные взгляды исподлобья. Его до жути пугало это молчание. Если бы она сейчас кричала на всю улицу, проклинала Феликса до седьмого колена, била кулаками стены или рыдала так, чтобы прохожие начали оборачиваться, он бы точно знал, что делать. Он бы обнимал её, поддакивал каждому оскорблению в адрес этого белобрысого черта, подавал бумажные салфетки и на полном серьёзе строил планы жестокой, кровавой мести. Но эта прострация была для него неизведанной, пугающей территорией, на которой не работали ни его шутки, ни его сарказм. Она выглядела так, будто кто-то аккуратно извлёк из неё саму суть, оставив лишь красивую, но абсолютно бесполезную оболочку, запрограммированную только на передвижение в пространстве. Щелчок дверного замка прозвучал в оглушающей тишине прихожей как выстрел стартового пистолета. Суа механически скинула кеды, даже не потрудившись расшнуровать их, небрежно бросила рюкзак на пуфик и, не снимая своего объёмного чёрного свитшота, направилась прямиком в полумрак спальни. — Эй, подожди, — голос друга, хриплый, неуверенный и полный тщательно скрываемой тревоги, нагнал её уже у самой двери. Джисон переминался с ноги на ногу посреди коридора, нервно комкая в руках края своей ветровки. — Давай я… не знаю, сделаю кофе? Твой любимый. Не слишком крепкий, с огромным количеством молока и тем карамельным сиропом, который мы купили на прошлой неделе. Или закажем что-нибудь? Ты же ничего нормально не ела со вчерашнего дня, у тебя скоро желудок к позвоночнику прилипнет. Она остановилась на пороге, медленно, словно преодолевая сопротивление толщи воды, обернулась и посмотрела на него таким пустым, выцветшим взглядом, что у парня до тошноты засосало под ложечкой. — Спасибо, — её голос прошелестел сухой осенней листвой, — но я не хочу кофе. И есть не хочу. Я просто… лягу. Пожалуйста, иди домой. Тебе нужно готовиться к экзаменам, а не нянчиться со мной. — Ещё чего удумала! — возмущение, щедро смешанное с искренним испугом за её психическое здоровье, заставило его в два шага пересечь прихожую и перешагнуть порог её комнаты вслед за ней. — Я никуда не пойду, пока лично не удостоверюсь, что ты не планируешь лежать здесь, уставившись в одну точку, пока не покроешься мхом! Суа, поговори со мной. Что этот козёл тебе сказал? Он нахамил? Отверг тебя? Сказал, что ты не в его вкусе? Давай, вываливай. Мы разберём каждое его слово и поймём, что он просто закомплексованный идиот, который боится сильных женщин! Девушка тяжело опустилась на самый край неразобранной кровати, ссутулив плечи, и обхватила себя руками, словно пытаясь удержать собственное тело от окончательного, необратимого распада на мелкие осколки. — Он не идиот, — безжизненно констатировала она, сверля невидящим взглядом щель между паркетом и плинтусом. — Он был абсолютно спокоен. Знаешь, Джисон, если бы он злился… если бы он кричал на меня, обвинял, язвительно шутил, пытался ударить по больному, как делал это раньше, я бы поняла. Это значило бы, что ему не всё равно. Это значило бы, что мои слова хоть как-то его зацепили. Но он смотрел на меня так, будто я совершенно пустое место. Сказал, что я — просто чужая, поломанная игрушка, которую сначала брезгливо выбросил Минхо, а потом окончательно растоптал Хёнджин. Сказал, что та помощь в библиотеке, была просто проявлением жалости к бродячей собаке. Джисон судорожно вдохнул носом, стараясь не задохнуться от возмущения, его глаза безумной яростью сверкнули за стёклами очков, а кулаки сжались с силой сжались. — Какой же говнюк! — выплюнул он, начиная нервно мерить шагами небольшое пространство комнаты, яростно жестикулируя руками, словно уже мысленно избивал Феликса всем, что попадалось под руку. — Брезгливая жалость?! Да он смотрел на тебя тогда так, будто ты единственное божество в его персональном храме, алло! Я сам всё видел, Суа! Человек, которому искренне плевать, не будет тратить своё время, чтобы отпаивать тебя персиковым чаем и кормить шоколадом с рук, пряча от чужих взглядов. Это же классическая, написанная по всем учебникам психологии защитная реакция! Он просто до усрачки испугался твоей честности и решил ударить в самое уязвимое место, чтобы ты отступила и больше никогда не нарушала его зону комфорта! — Это уже неважно, — вяло перебила она его пылкий монолог и пожала плечами. — Правда это или ложь, защитная реакция или его истинное отношение — какая теперь разница? Суть в том, что я ему не нужна. Он предельно ясно дал это понять. И я больше не буду биться головой о наглухо закрытую дверь в надежде, что она когда-нибудь откроется. У меня просто… больше не осталось на это ни моральных, ни физических сил. Она легла на спину, подтянула колени к груди, свернувшись в позу эмбриона, и отвернулась к стене, всем своим напряжённым видом показывая, что разговор окончательно и бесповоротно окончен. Джисон постоял посреди комнаты ещё пару долгих минут, тяжело и шумно дыша, сверля гневным взглядом её ссутулившуюся спину, а затем, издав полный отчаяния рык, резко развернулся и вышел на кухню, громко хлопнув дверью. Он не ушёл. Всю эту бесконечную, мучительную ночь Суа сквозь тревожную дрёму слышала, как он гремит чашками, нервно расхаживает по скрипучему полу и тихо, монотонно бубнит себе под нос формулы и исторические даты, готовясь к своим зачётам прямо за её кухонным столом. Одно только осознание его присутствия в соседней комнате было тем единственным, тонким якорем, который не давал ей окончательно провалиться в чёрную, засасывающую воронку собственного безумия. Следующее утро встретило её серой, промозглой моросью за окном, которая идеально, до тошноты гармонировала с тем ледяным склепом, в который превратилась её душа. Университетские светлые аудитории казались сейчас самой изощрённой пыточной камерой, поэтому Суа, с невероятным трудом заставив себя принять контрастный душ и натянуть всё тот же спасительный, безразмерный свитшот, приняла единственно верное в её положении решение — сбежать туда, где абсолютная тишина была узаконена строгими правилами. На свою летнюю подработку, которую нашла в прошлом году в университете, и где ей всегда были рады, готовые дать любое задание, а Суа и не была против помочь, при этом разгрузив свою голову, что пухла от того количества мыслей уже вторые сутки. Она целое лето трудилась в центральном городском архиве — месте, которое всегда казалось ей надёжным убежищем, насквозь пропахшем старой книжной пылью, рассохшимися кожаными переплётами, типографской краской и вековым умиротворением. Когда она толкнула тяжёлую, скрипучую деревянную дверь и вдохнула этот специфический, терпкий аромат прошлого, её измученные, спазмированные лёгкие наконец-то смогли сделать первый полноценный, глубокий вдох за последние сутки. Начальница, добродушная пожилая женщина с неизменным строгим пучком седых волос на затылке, лишь понимающе, без лишних вопросов кивнула, заметив осунувшееся лицо студентки, и тактично отправила её сортировать новые, только что прибывшие поступления в самый дальний, практически не посещаемый читателями зал. Монотонная работа руками стала её временным, слабым обезболивающим. Суа методично, как запрограммированный робот, перебирала плотные, тяжёлые тома, расставляя их по алфавиту и жанрам, бездумно проводя кончиками пальцев по шершавым корешкам. Книги не осуждали. В их напечатанных, вымышленных мирах герои тоже совершали фатальные, непростительные ошибки, принимали тупые решения, страдали от неразделённой любви, предательства и падали на самое дно, но там всегда, на последних страницах неизбежно наступал хотя бы логичный финал. Разбирая очередную тяжёлую картонную коробку с подростковым фэнтези, её пустой взгляд случайно зацепился за глянцевую обложку с золотым тиснением — очередная, штампованная часть приключений юных полубогов, спускающихся в мрачный подземный мир. Суа горько, безрадостно усмехнулась уголком губ. Прямо сейчас она прекрасно, на клеточном уровне понимала тех вымышленных персонажей, которым приходилось вечность бродить во мраке царства Аида, потому что сама находилась ровно в таком же безжизненном, холодном чистилище. В законный обеденный перерыв, вежливо, но твёрдо отказавшись от предложенного сердобольными коллегами горячего чая с домашним овсяным печеньем, она забилась в самый дальний, скрытый от посторонних глаз и камер видеонаблюдения закуток читального зала. Она села прямо на холодный паркет, прислонившись спиной к деревянной стенке массивного стеллажа с зарубежной классикой, подтянула колени к груди и обхватила их руками. Вокруг стояла тишина, прерываемая лишь мерным тиканьем настенных часов где-то в другом конце архива, но в её собственной голове эта тишина превращалась в оглушительный, сводящий с ума рёв. Она просто сидела, глядя на танцующие в луче тусклого света пылинки, и раз за разом, словно мазохистка, прокручивала в памяти вчерашний разговор на террасе. Бесстрастный тон Феликса, его пустые, потемневшие глаза, в которых не осталось ни капли той обжигающей эмоции, которую она надеялась там найти. Его слова, бьющие наотмашь, разрезающие её хрупкую, едва зародившуюся надежду на мелкие, кровавые лоскуты. Почему именно равнодушие ранит так сильно? Если бы он накричал на неё, если бы обвинил во всех смертных грехах, она бы нашла в себе силы злиться в ответ, защищаться, огрызаться, доказывать свою правоту. Но против абсолютного холода у неё не было никакого оружия. Этот холод просто просочился под кожу, заморозил кровь в венах и оставил её замерзать в полном одиночестве, без единого шанса на спасение. И что самое интересное, самое непостижимое для неё самой заключалось в том, что Суа искренне не понимала, почему именно этот конкретный отказ буквально размазал её по стенке. Ведь если вдуматься, то кем на самом деле был для неё Ли Феликс? Человеком, с которым они на протяжении целого года обменивались исключительно ядовитыми колкостями и полными презрения взглядами. Парнем, одно лишь упоминание имени которого ещё пару недель назад вызывало у неё стойкое желание агрессивно закатить глаза и проблеваться. Она никогда с ним не встречалась, не клялась в вечной любви, не строила наивных совместных планов на далёкое будущее и не засыпала в его объятиях, как это было в случае с Минхо. По всем неписаным законам логики и здравого смысла, потеря человека, с которым тебя исторически связывала лишь взаимная, открытая вражда, не должна была провоцировать таких удушающих фантомных болей в грудной клетке. Но жестокий парадокс ситуации состоял в том, что предательство Минхо ударило исключительно по её уязвлённому эго, растоптало гордость и самолюбие, тогда как равнодушная отповедь Феликса пробила брешь в чём-то куда более глубоком, живом и настоящем. Возможно, разгадка крылась в том внезапном, ослепляющем откровении, когда привычный, годами выстраиваемый образ высокомерного придурка рассыпался в прах, обнажив перед ней израненного, преданного собственным братом человека, чья любовь всё это время пряталась за ширмой из едкого сарказма? Или триггером послужило то мимолётное, интимное мгновение прямо здесь, в этом пропахшем пылью архиве, когда он, отбросив свою колючую броню, бережно поил её сладким чаем, заставив её отчаянно поверить, что за этой непробиваемой стеной скрывается целый океан нерастраченной, отчаянной нежности, предназначенной только для неё? Суа не знала точного ответа. Её обычно прагматичный, привыкший всё анализировать мозг сейчас позорно капитулировал, отказываясь выдавать хоть сколько-нибудь рациональные объяснения и оставляя её один на один с иррациональной, всепоглощающей тоской. Она до скрежета зубов злилась на себя за эту внезапную, бесконтрольную слабость. Злилась за то, что позволила себе так легко, так по-детски наивно поверить в сказку о хорошем финале, за то, что притащилась к нему на крышу абсолютно открытой и беззащитной, словно выброшенная на берег рыба, наивно ожидая, что он обязательно подберёт её и вернёт в воду. Как она вообще умудрилась настолько глубоко, настолько фатально вляпаться в эту эмоциональную зависимость от того, кого по привычке считала своим главным врагом? Эта пульсирующая мысль не находила логического разрешения, лишь заставляя её снова и снова, круг за кругом, тонуть в болоте собственной беспомощности. Она просидела так весь свой перерыв, не издав ни звука, просто позволяя этой боли пропитать каждую клетку своего тела, чтобы выжечь её дотла, пока не превратится в бесчувственный пепел. Возвращение домой поздним вечером всё-таки принесло слабое, но физически ощутимое изменение атмосферы. Едва Суа переступила порог квартиры, с трудом волоча ноги, как в нос ударил густой, насыщенный и домашний запах жареной курицы, соевого соуса и терпкого чеснока. Из кухни тут же выглянул Джисон, повязанный поверх своей растянутой, застиранной футболки её любимым кухонным фартуком с дурацкими розовыми котиками. В одной руке он грозно сжимал деревянную кулинарную лопатку, а в другой — смартфон, на ярком экране которого были открыты заботливо скачанные шпоры к завтрашнему экзамену по макроэкономике. — О, живая, — удовлетворённо констатировал он, критично оглядывая её помятый вид с головы до ног. — Иди немедленно мой руки с мылом. Я приготовил столько еды, что мы можем месяц кормить небольшую наёмную армию или, как минимум, одного голодного студента в период активной сессии. И даже не вздумай мне тут сейчас отказываться и строить из себя страдалицу, я потратил на этот шедевр азиатского кулинарного искусства два часа своей драгоценной, безвозвратно уходящей молодости. Суа безропотно, словно запрограммированная машина, повиновалась, чувствуя себя старой, потрёпанной тряпичной куклой, которой кто-то другой передвигает конечности. Они молча сели за небольшой кухонный стол. Джисон с размахом наложил ей в тарелку огромную, дымящуюся порцию риса с курицей в густом соусе терияки и уселся напротив, подперев щёку кулаком, начав пристально, не мигая наблюдать за тем, как она вяло, без малейшего намёка на аппетит ковыряется палочками в еде. — Значит так, мисс, — начал он своим самым серьёзным, деловым тоном, решительно отодвигая телефон со шпаргалками на край стола. — Я думал о вашей вчерашней дерьмовой ситуации весь грёбаный день, пока пытался вбить в свою голову графики инфляции. Я буквально по молекулам анализировал каждое его сказанное слово, каждую интонацию, которую ты мне процитировала. И знаешь, Чон Суа, к какому железобетонному выводу я в итоге пришёл? Она подняла на него усталый, мутный взгляд из-под полуопущенных ресниц, с трудом прожевав сухой кусок курицы, который на вкус сейчас казался ей картоном. — К тому, что он конченый социопат с манией величия? — безразлично, лишённым красок голосом предположила она. — Нет. К тому, что он просто охренительно плохой актёр погорелого театра, а ты — слишком доверчивая, впечатлительная зрительница, которая купилась на дешёвые спецэффекты, — Джисон подался вперёд, опираясь грудью о стол, и его глаза за стёклами очков блеснули азартом. — Суа, ну включи ты наконец своё хвалёное критическое мышление! Люди, которым действительно всё равно, которым тотально плевать на стоящего перед ними человека, не толкают монологи на пять минут о том, как сильно и глубоко им плевать. Настоящее равнодушие — это просто брошенное через плечо «отвали» и моментальная блокировка во всех соцсетях. А то, что выдал Ли Феликс на той крыше — это отрепетированная защитная речь! Он ждал тебя. Он точно знал, что ты рано или поздно придёшь к нему, и заранее продумал, как ударить, чтобы ты гарантированно сломалась и больше никогда в жизни не попыталась приблизиться к нему. — Это ничего не меняет, Джисон, — она с глухим, безнадёжным стуком опустила палочки на деревянную поверхность стола, чувствуя, как к горлу снова, в сотый раз за день, подступает удушливый ком. — Если человек так отчаянно, так сильно хочет, чтобы я навсегда исчезла из его поля зрения, значит, я действительно вызываю у него только отторжение и брезгливость. Зачем мне пытаться пробить лбом стену, за которой меня ждёт только ненависть? — Да потому что это никакая не ненависть! — Джисон раздражённо всплеснул руками, едва не перевернув открытую солонку. — Это панический страх! Подумай сама своими мозгами! Год назад его собственный брат увёл у него из-под носа девушку, в которую он был по уши влюблён. Он закрылся от мира, покрылся толстым слоем непробиваемого льда, убедил себя, что ты — просто эгоистичная стерва, чтобы ему было хотя бы немного проще это пережить. А теперь эта самая девушка, из-за которой он год жрал стекло, сама приходит к нему, искренне раскаивается, плачет настоящими слезами и говорит, что не может перестать о нём думать. Что, по-твоему, должен чувствовать парень с его травмами в такой ситуации? Радость? Облегчение? Щаз! Он в животном ужасе, Суа! Он до дрожи боится, что ты поиграешь с ним пару недель и бросишь, как это сделал его драгоценный братец. Он отталкивает тебя так жестоко не потому, что ты ему не нужна, а потому, что он до усрачки боится поверить в то, что по-настоящему может быть нужен тебе! Слова лучшего друга силой постаралиь пробиться сквозь густую пелену апатии и отчаяния. В его эмоциональных, сбивчивых рассуждениях была железная логика, с которой при всём желании трудно было спорить. Но её собственный мозг, измученный постоянными эмоциональными качелями, скандалами и унижениями, упрямо отказывался принимать эту внезапную надежду. Надежда была слишком опасной и разрушительной вещью. Это был сильный наркотик, который давал кратковременную, красивую иллюзию полёта, а затем с размаху швырял лицом в грязный асфальт. — Даже если ты прав, — её голос предательски дрогнул, и она нервно сцепила пальцы в замок на коленях. — Что это меняет? Я не могу насильно заставить его поверить мне. Я выложила перед ним абсолютно все карты на стол. Я унизилась до предела, я обнажила перед ним душу так, как не делала этого ни перед кем. Что мне делать дальше? Бегать за ним по пятам по всему универу и кричать: «Поверь мне, я изменилась, я больше не такая!»? Это будет выглядеть невероятно жалко и только в очередной раз подтвердит его слова о том, что я навязчивая, больная истеричка. Джисон тяжело вздохнул, откинувшись на скрипучую спинку кухонного стула, и устало стянул очки, потирая переносицу. — Ничего не делать, — наконец твёрдо произнёс он, возвращая очки на место и глядя на неё. — Пока что ничего. Оставь его в покое, Суа. Дай ему время повариться в собственном ядовитом соку. Он сам выстроил эту ледяную стену, он сам, добровольно произнёс эти слова, и теперь ему придётся каждый день жить с осознанием того, что он своими же собственными руками оттолкнул человека, который пришёл к нему с миром и открытым сердцем. Если в нём осталась хоть капля здоровых мозгов и настоящих чувств, рано или поздно эта его идеальная ледяная броня неизбежно даст трещину. А если нет… что ж, значит, монгольские юрты и стадо волосатых яков всё ещё преданно ждут нас. Она криво усмехнулась этой шутке, медленно вставая из-за стола и начиная механически собирать грязную посуду. Совет Джисона звучал максимально разумно. Пустить эту безнадёжную ситуацию на самотёк, дать времени расставить все фигуры по своим местам, заняться своей собственной, разрушенной жизнью — это был идеальный план взрослого, адекватного человека. Но где-то глубоко внутри неё, там, в самом тёмном уголке души, куда Чон Суа не пускала даже самого близкого друга, упрямо тлел крошечный, не желающий гаснуть уголёк. Тот самый неуправляемый уголёк, который всегда заставлял её идти против правил, нарушать запреты и совершать самые безумные поступки. Она физически не умела просто ждать. Она никогда не умела сдаваться без боя, даже когда противник казался непобедимым. И если этот упрямый Ли Феликс действительно решил, что может так просто, одним жестоким монологом вычеркнуть её из своей реальности, то ему предстояло на собственной шкуре узнать, что стереть Чон Суа обычным ластиком из своей памяти невозможно. И она обязательно найдёт способ доказать ему это, даже если для этого ей придётся разрушить до самого основания не только его неприступные защитные стены, но и весь этот чёртов университет заодно.