Стальное сердце

Глава 2. Клочок воздуха. Неделя в Бирмингеме растянулась в бесконечную череду серых дней, перемежаемых ночами, когда небо разрывалось на части и земля содрогалась так глубоко, словно сам город пытался вытряхнуть из себя всё живое. Полли Ники уже почти забыла о том вечере в пабе — о деньгах, оставленных на столе, о грубом слове, брошенном ей в спину, о пристальном взгляде из полумрака, который она предпочла не разгадывать. Война не оставляла места для обид: она была слишком большой, чтобы в ней умещались чьи-то мелкие жестокости. За эту неделю она успела нарисовать трёх лошадей на обгоревших стенах двух пекарен и одной конюшни, которую хозяин решил не восстанавливать, но хотел сохранить хотя бы память о том, что здесь когда-то пахло сеном, а не гарью. Она успела выучить имена всех детей в доме, где снимала комнату, и нарисовать им на клочках бумаги всё, что они просили: собаку, корабль, маму, которая теперь работала в ночную смену на заводе и возвращалась такой уставшей, что даже не могла улыбнуться. За эту неделю она дважды хоронила чужих людей — соседей, чьи имена едва запомнила, но чьи лица теперь стояли перед глазами каждый раз, когда она закрывала их, чтобы уснуть. Деньги, которые она не взяла у Исайи, давно стали не принципом, а роскошью, которую она не могла себе позволить. За комнату нечем было платить уже вторую неделю, и только рисунки для детей хозяйки — те самые, наивные, акварельные, с толстыми слонами и тонконогими цаплями — удерживали её от того, чтобы искать другое место, где стены, возможно, были бы ещё сырее, а окна выходили прямо на фабричную трубу, дымящую с утра до ночи. Она шла по улице, стараясь не поднимать головы. Это было её новым правилом, выученным за семь дней бомбёжек: смотреть под ноги. Потому что если поднимешь взгляд, увидишь то, что уже не сможешь не видеть: дома, расколотые пополам, словно кто-то гигантским ножом разрезал их вместе с чужой жизнью, развороченные мостовые, обломки, в которых ещё можно было угадать детскую кроватку или кухонный буфет. Она смотрела под ноги, чтобы не споткнуться о вывороченную брусчатку, о куски арматуры, торчащие из земли, как кости из открытой раны, о лужи, в которых отражалось небо, такое же серое и безразличное, как всё вокруг. Улица, по которой она шла, вела к полицейскому участку — зданию, которое каким-то чудом уцелело после последнего налёта, хотя стёкла в нём выбило все до единого, и теперь окна зияли чёрными провалами, похожими на пустые глазницы. Она почти прошла мимо, когда заметила фигуру на высоком крыльце. Человек в пальто и кепке спускался по ступеням быстро, с той уверенной, чуть размашистой походкой, которая бывает у людей, привыкших, что пространство перед ними расступается само собой. Полли шла по тротуару, не поднимая глаз, и только когда между ними осталось не больше двух метров, а мужчина уже ступил на последнюю ступеньку, она машинально подняла взгляд — ровно настолько, чтобы свериться с дорогой, не налететь на кого-нибудь в этой полутьме. И узнала его. Это случилось в ту долю секунды, когда её глаза встретились с его глазами — ореховыми, цепкими, с той самой неподвижностью, которую она запомнила ещё в том пабе, когда он сидел в кресле, окутанный полумраком, и смотрел так, будто пытался прочитать что-то, написанное у неё на лбу мелкими, едва различимыми буквами. Шаг замедлился сам собой — на одно неуловимое мгновение, на половину удара сердца, — а потом она выпрямила спину, опустила ресницы и продолжила идти, словно перед ней был не один из самых опасных людей Бирмингема, а столб, фонарь, любая другая неподвижная деталь городского пейзажа, не заслуживающая внимания. Он заметил эту каплю растерянности — ту самую, что мелькнула в её глазах, когда она его узнала. Он заметил бы и меньшее. — Стой, — сказал он, и в этом слове не было просьбы. Полли остановилась. Не потому, что испугалась — она давно перестала бояться вещей, которые можно было измерить силой, — а потому, что поняла: если не остановится сейчас, он догонит её через три шага, и тогда разговор, которого она не хотела, станет неизбежным. Лучше уж на своих условиях. Она повернулась, и в её движении не было ни вызова, ни покорности — только спокойная готовность человека, который привык, что жизнь требует от него остановок на полпути. — Ты не взяла деньги за работу, — сказал он, и в его голосе прозвучало что-то, что она не смогла бы определить сразу: то ли упрёк, то ли недоумение, то ли ещё что-то, спрятанное так глубоко, что он сам, возможно, не отдавал себе в этом отчёта. — Ничего страшного не случилось, мистер Шелби, — ответила она, и голос её прозвучал смело — не дерзко, нет, в дерзости всегда есть желание задеть, а в её словах не было ничего, кроме констатации факта, такой же ровной и спокойной, как линии, которые она выводила карандашом на стенах. Он прищурился, и она заметила, как в его глазах мелькнуло что-то похожее на удивление — впрочем, тут же подавленное, спрятанное за привычной маской человека, который не позволяет своим эмоциям выходить на поверхность. — Уже узнала, кто я? — спросил он, и в этом вопросе не было тщеславия — только холодное любопытство стратега, оценивающего, какая информация доступна противнику. — В этом городе трудно не услышать ваше имя, — ответила она, и это было правдой. За неделю в Бирмингеме она услышала его столько раз, сколько не слышала имя ни одного живого человека за всю свою жизнь. Шепотом, на углах, в очередях за хлебом, в разговорах, которые замолкали, когда она подходила слишком близко. Шелби. Шелби снова взял своё. Шелби теперь здесь всё. Старший Шелби ушёл, но младший — этот, дикий, из табора — теперь такой, что лучше не попадаться ему на глаза. Она намеренно не переходила на «ты», хотя он сам обратился к ней на «ты» и в прошлый раз, и сейчас. Это было её маленьким оружием — дистанцией, которую она выстраивала между ними, как стену, которую он не мог просто так взять и разрушить. Она развернулась, собираясь уйти, и зашагала по тротуару, снова глядя под ноги, потому что смотреть вперёд значило смотреть сквозь него, а это было бы уже слишком明显. Он оказался рядом раньше, чем она успела сделать три шага. Она не слышала его приближения — он двигался с той тихой, текучей грацией, которая была у него, когда он не хотел, чтобы его слышали. Она сбавила скорость, давая ему возможность идти рядом, если уж он выбрал этот путь, но не глядя в его сторону. — Откуда столько смелости? — спросил он, и в его голосе прозвучало то, что можно было принять за искренний интерес. — Не боишься? Она не ответила сразу. Шла, переступая через трещины в асфальте, и думала о том, что он, наверное, привык к другому: к дрожи в голосе, к торопливым обещаниям, к мольбе в глазах. Ему, должно быть, странно встретить женщину, которая смотрит на него так, будто он — всего лишь человек, который идёт рядом по разбомблённой улице, и ничего больше. — Ничего не изменится, если в мире станет на одну такую, как я, меньше, — сказала она, и эти слова вышли из неё ровно, без надрыва, без желания вызвать жалость или испугать своей храбростью. Просто правда, которую она выучила за эти семь дней, глядя, как город превращается в пепел, а люди — в тени на стенах. Он замолчал. Шаг его не сбился, но она почувствовала, как он смотрит на неё — тем самым взглядом, который она запомнила ещё в пабе: пристальным, изучающим, словно она была не женщиной, а картой, на которой нужно было разобрать знаки. — Какую такую? — спросил он, и в этом вопросе не было насмешки, хотя она ожидала её. — Обыкновенную, — ответила она равнодушно, и это равнодушие было тяжелее любых слёз. — Ту, что рисует лошадей на стенах и уходит, не дождавшись платы. Они прошли ещё несколько шагов в тишине, и только вой сирены где-то вдалеке напоминал, что мир вокруг продолжает рушиться, не дожидаясь, пока они закончат этот странный разговор на тротуаре, где воздух ещё пах гарью и сырой известкой. — Стена так и не дорисована, — сказал он наконец, и она услышала в его голосе то, что заставило её внутренне усмехнуться: это был не вопрос, не просьба, не предложение. Это был приказ, облечённый в форму утверждения. Ему было всё равно, что она думает, чувствует, хочет или не хочет. Он сказал то, что должно случиться, и мир, в его понимании, должен был подчиниться. Она не ответила. Шла, глядя под ноги, и ждала, что он скажет дальше. — Завтра в шесть, — добавил он, и теперь в его голосе действительно не осталось ничего, кроме приказа. Жёсткого, чёткого, не терпящего возражений. — Буду ждать. Полли кивнула. Один короткий кивок, без лишних движений, без попытки улыбнуться или вздохнуть, или как-то иначе обозначить своё отношение к этому разговору. Она просто кивнула, давая понять, что слышала и приняла к сведению, и продолжила идти, ни на секунду не сбавляя шага. Она чувствовала его взгляд на своей спине — тяжёлый, цепкий, не отпускающий. Чувствовала, как он провожает её глазами, пока она идёт по разбитому тротуару, переступая через обломки, стараясь не оглядываться, потому что оглянуться значило показать, что ей не всё равно, а ей действительно было всё равно. Или она хотела, чтобы так казалось. Он свернул в проулок, и только тогда она позволила себе выдохнуть. Воздух вышел из лёгких с тихим, почти беззвучным свистом, и она поняла, что всё это время, пока они шли рядом, она дышала неглубоко, экономно, как в тот раз, когда ей впервые пришлось бежать от бомбёжки и она не знала, хватит ли воздуха, чтобы добежать до укрытия. Завтра в шесть, — повторила она про себя, и эти слова отдавались в голове глухим, навязчивым эхом, от которого нельзя было избавиться. Она не хотела возвращаться в тот паб, не хотела снова видеть его лицо, полускрытое тенью, не хотела вспоминать то слово, которое бросил ей в спину его друг, не хотела чувствовать себя той самой — обыкновенной, которой не жалко, потому что таких, как она, в этом мире и так слишком много. Но она знала, что пойдёт. Не потому, что он приказал — хотя в его голосе и был приказ, — а потому, что на стене осталась незаконченная работа. И эта незаконченность, этот оборванный на полуслове рисунок, эта лошадь без головы, которая ждала её уже целую неделю, сводили её с ума больше, чем любые угрозы, которые мог бы произнести человек с ореховыми глазами и фамилией, заставляющей полгорода замолкать на полуслове. Она шла к своему дому, к детям хозяйки, которые уже наверняка ждали её с новыми просьбами нарисовать что-нибудь, к комнате, за которую нечем было платить, к своей обыкновенной жизни, в которой, казалось, не было места ни для чего, кроме карандаша, красок и обгоревших стен, ждущих, чтобы их зарисовали. Она не знала, что он, свернув в проулок, остановился и смотрел ей вслед из темноты, и что в его голове крутилась одна и та же мысль, от которой он никак не мог избавиться: обыкновенная. Она сказала — обыкновенная. А я, чёрт возьми, никогда в жизни не встречал ни одной обыкновенной женщины, которая смотрела бы на меня так, будто я не стою того, чтобы бояться. Она не знала, что он вернётся сегодня в паб и прикажет Исайе приготовить краски и кисти, и что на вопрос удивлённого друга — «ты что, теперь художником заделался?» — ответит коротко и зло: «Заткнись и сделай, что сказано». Она не знала, что он всю ночь не сомкнёт глаз, глядя в потолок, и будет думать о женщине с веснушками и карими глазами, которая сказала, что ничего не изменится, если она исчезнет, и в этой её равнодушной уверенности было что-то такое, отчего ему, человеку, который заставлял других бояться, вдруг стало по-настоящему страшно. А она шла по улице, смотрела под ноги и считала шаги, чтобы не думать о том, что завтра, ровно в шесть, ей снова придётся войти в комнату, где на стене ждёт её недосказанная лошадь, и встретиться глазами с человеком, который, возможно, был единственным, кто за эту неделю посмотрел на неё так, будто она не была обыкновенной. И этот взгляд, который она пыталась забыть, помнила так отчётливо, словно он был нарисован на внутренней стороне её век тонкой, нестираемой линией.