Стальное сердце

Глава 3. Выше потребностей. Она пришла ровно в шесть. Ни минутой раньше, ни минутой позже — так, словно время подчинялось ей, а не она ему. В пабе в этот час было людно и шумно: голоса сливались в тот самый тяжёлый, пропитанный табаком и дешёвым виски гул, который всегда казался ей единственным настоящим звуком этого города. Кто-то громко спорил у стойки, кто-то смеялся над шуткой, которую никто бы не повторил при женщине, и воздух был такой густой, что, казалось, его можно было резать ножом. Она прошла через этот гул, не ускоряя шага и не замедляя, и лестница наверх встретила её привычным скрипом, который здесь, наверное, считали частью местной музыки. Дюк сидел в кресле у окна, и она заметила это сразу: в прошлый раз он стоял, в этот — сидел, но позиция оставалась той же, с которой видна и дверь, и всё помещение, и, возможно, даже улица за занавеской. Старая привычка тех, кто привык, что опасность приходит не с одной стороны. На столе, куда она в прошлый раз поставила свой портфель, ничего не было приготовлено — ни красок, ни кистей, ни банки с водой, и Полли поняла, что сегодня всё будет иначе. Не потому, что он забыл или поленился, а потому, что не хотел, чтобы она думала, будто он ради неё старается. Или потому, что хотел посмотреть, как она будет доставать свои вещи, раскладывать их, хозяйничать в его комнате. Она сняла пальто — медленно, не торопясь, зацепила его за спинку стула, где висела её сумка, — и в который раз за эти две недели подумала о том, как странно устроены люди. Неделю назад она поклялась себе, что никогда больше не переступит порог этого паба. И вот она здесь, стоит посреди комнаты, где на стене ждёт её незаконченная лошадь, а в кресле сидит человек, о котором в городе говорят шёпотом и которого, кажется, не боится только тот, кто ничего не теряет. — Добрый вечер, — сказала она ровно, и в её голосе не было ничего, кроме вежливости, которую оказывают незнакомцу в очереди за хлебом. Он кивнул, не поднимаясь, и она заметила, как его взгляд скользнул по ней — не оценивающе, как в прошлый раз, а скорее изучающе, словно он пытался прочитать что-то между строк, что она сама не знала, что написала. Она не стала ждать приглашения. Подошла к столу, открыла портфель, достала кисти, краски, банку для воды, которую наполнила из кувшина, оставленного на подоконнике. Всё разложила так, как привыкла: кисти слева, краски справа, банка чуть поодаль, чтобы случайно не опрокинуть. Кудряшки, как всегда, падали на лицо, и она убрала их привычным жестом, даже не задумываясь, поймав себя на мысли, что в прошлый раз этот жест, кажется, не остался незамеченным. Она подошла к стене и остановилась. Лошадь смотрела на неё из сероватой глубины штукатурки — без головы, без той линии, которая превратила бы этот набросок в живое существо. За неделю ничего не изменилось: никто не тронул её работу, не смазал краску, не дорисовал что-то от себя. Стена была такой же холодной, шершавой, готовой принять то, что она хотела на ней оставить. Она взяла кисть, обмакнула в воду, затем в краску — чёрную, густую, с тяжёлым запахом, который всегда напоминал ей о чём-то давнем — и начала работать. Внизу было шумно. Гул голосов пробивался сквозь половицы, и иногда, когда кто-то особенно громко стучал по стойке или начинал петь, стены, казалось, вибрировали в такт этому чужому веселью, которому здесь, наверное, не было конца. Но в комнате стояла тишина. Дюк не двигался с места, не курил, не делал ничего из того, что делают люди, когда им неловко или скучно. Он просто сидел и смотрел. Полли чувствовала этот взгляд на своей спине — тяжёлый, неподвижный, но не давила. Она работала быстро, но без спешки, и комната постепенно наполнялась тем особенным шорохом, который бывает только тогда, когда кисть касается стены, а за окнами — осенний Бирмингем, и где-то далеко, возможно, снова завоют сирены. Она уже вывела шею, начала прорисовывать линию холки, когда дверь открылась. Не громко, не резко — Исайя вошёл без той бесцеремонности, с которой врывался в прошлый раз, но его появление всё равно нарушило ту хрупкую тишину, которая установилась в комнате. Он был трезв — это чувствовалось сразу: в его движениях не было той разболтанности, которая бывает после двух-трёх стаканов, и глаза смотрели остро, цепко, с той прицельной злостью, которую не размывает алкоголь. Злость эта была не случайной, не пьяной — она копилась целую неделю, с того самого вечера, когда Дюк выставил его вон, и теперь искала выхода. Он закрыл за собой дверь и прислонился к косяку, сложив руки на груди. Смотрел на Полли, на её спину, на её руки, которые продолжали работать, даже не дрогнув при его появлении, и в этом взгляде было что-то тяжёлое, давящее. — Работаешь, значит, — сказал он, и голос его прозвучал ровно, без той наигранной развязности, что была в прошлый раз. — Хозяйничаешь тут. Полли не ответила. Она продолжала водить кистью по стене, выводя линию за линией, и даже плечи её не напряглись, когда он заговорил. Она просто не обратила на него внимания — так не обращают внимания на сквозняк или на чужой разговор за стеной, который тебя не касается. И эта её спокойная, абсолютная отстранённость оказалась хуже любых слов. Исайя, который готовился к тому, что она огрызнётся, или испугается, или хотя бы посмотрит на него, вдруг столкнулся с чем-то, что обесценивало его присутствие полностью. Для неё он был пустым местом. И это задело его сильнее, чем если бы она назвала его последними словами. Он оттолкнулся от косяка и сделал шаг в комнату, но не к ней — к столу, где лежали её вещи. Провёл пальцем по краю портфеля, подцепил кисть, лежащую на ветоши, повертел в руках, разглядывая, словно видел в первый раз. — И долго ты тут собираешься рисовать? — спросил он, и в голосе его прозвучало то самое, что бывает у людей, когда они хотят задеть, но не знают, за что ухватиться. — Или думаешь, если вцепилась в этого Шелби, так теперь твоё место здесь? Полли не обернулась. Кисть её не дрогнула, дыхание не сбилось. Она продолжала работать, и только едва заметное движение плеч — короткое, словно она отстранялась от чего-то невидимого — выдавало, что она слышит. Это движение, этот молчаливый, почти неуловимый жест отстранения, и стал той последней каплей, которая переполнила чашу терпения Исайи. В нём вскипело то уличное, злое, что не умело проигрывать и не умело отпускать. Он не привык, чтобы его игнорировали, особенно здесь, в этом городе, где его слово имело вес, особенно в этой комнате, где он чувствовал себя своим. — Ты чё, оглохла? — голос его повысился, и в нём зазвенела та самая нотка, которая бывает у человека, который привык, что на его слова реагируют. — Я с тобой говорю. Он шагнул к ней, и шаг этот был быстрым, резким, с той порывистостью, которая не оставляет времени на раздумья. Его рука сомкнулась на её локте — не грубо, но цепко, с тем уверенным, собственническим жестом, который должен был заставить её обернуться, посмотреть на него, признать, что он здесь есть. Полли зашипела сквозь зубы — не вскрикнула, не вскрикнула, только этот короткий, сдавленный звук, похожий на шипение кошки, которой наступили на хвост. Кисть выпала из её руки, ударилась о пол, оставив на половицах чёрную кляксу, и замерла. Она не обернулась. Даже сейчас, с его пальцами, впившимися в её локоть через тонкую ткань кофточки, она не обернулась. Стояла, глядя в стену, туда, где недорисованная лошадь смотрела на неё пустыми глазницами, и молчала. — Отпусти её, — голос Дюка прозвучал негромко, но в этой негромкости было столько стали, что даже воздух в комнате, казалось, сгустился. Исайя не отпустил. Он посмотрел на Дюка, и в его взгляде мелькнуло что-то — обида, непонимание, та глухая, тёмная злость, которая копилась неделю. — Дюк, она… — Я сказал, отпусти её, — Дюк поднялся с кресла, и в этом движении не было спешки, но было что-то неумолимое, как движение воды, которая поднимается медленно, но сметает всё на своём пути. Он подошёл к ним вплотную. — Сейчас же. Исайя посмотрел в глаза Дюку и увидел там то, что заставило его пальцы разжаться сами собой. Он отпустил её локоть, сделал шаг назад, и в его лице, только что искажённом злостью, вдруг проступило что-то другое — то, что бывает у человека, который только что понял, что переступил черту. — Да я же ничего… — начал он, и голос его прозвучал глухо, с той ноткой оправдания, которая всегда раздражала Дюка больше всего. — Выйди, — перебил его Дюк. — Сейчас же выйди, Исайя. И чтобы до утра я тебя здесь не видел. Исайя посмотрел на него, потом на Полли — на её спину, на её руки, которые она опустила вдоль тела, но так и не обернулась, — и в его взгляде мелькнуло что-то похожее на стыд, но тут же утонуло в злости, которую он не знал, куда деть. Он развернулся и вышел, и дверь за ним закрылась с тем глухим, окончательным звуком, который бывает, когда человек уходит и знает, что возвращаться пока не стоит. В комнате стало тихо. Так тихо, что слышно было, как краска капает с кисти, валяющейся на полу. Полли стояла у стены, не двигаясь. Её локоть всё ещё горел там, где пальцы Исайи вдавились в кожу. Она смотрела на недорисованную лошадь и думала о том, что сегодня, наверное, не сможет закончить. Рука дрожит, и краска ляжет криво. Она медленно опустилась на корточки, подняла кисть с пола. Чёрная клякса расползлась по половицам. Она вытерла кисть о ветошь и поднялась. — Я закончу, — сказала она, и голос её прозвучал ровно, почти спокойно, только в конце чуть дрогнул. Она взяла новую кисть, обмакнула в краску и снова подошла к стене. Рука дрожала — она видела, как мелко подрагивает кончик кисти. Она закрыла глаза на секунду, глубоко выдохнула, и когда открыла их снова, в них уже не было ничего, кроме стены, краски и линии, которую нужно было вывести. Она начала работать. Медленнее, чем раньше, осторожнее. Но рука постепенно перестала дрожать, и линия ложилась ровно, и лошадь на стене оживала, обретая голову, глаза, ту самую живую силу, которую она умела вкладывать в свои рисунки. Дюк стоял у окна, спиной к стене, и смотрел. Смотрел, как её плечи, которые только что были напряжены до предела, постепенно расслабляются, как движения становятся плавными, как она отступает на шаг, оценивает, снова приближается, добавляет штрих, ещё один. Смотрел на то место на её локте, где ткань кофточки чуть смялась — там, где пальцы Исайи сжали её. Она работала ещё около часа. Когда голова лошади обрела законченную форму, когда глаза — два уверенных мазка — посмотрели в комнату из глубины стены, Полли отступила на несколько шагов, положила кисть на край банки и выдохнула. — Всё, — сказала она, и в этом слове не было облегчения. Была только констатация. Она начала собираться. Вымыла кисти, сложила краски, убрала всё в портфель. Делала всё медленно, с той тщательностью, которая была ей свойственна, но в каждом движении чувствовалась усталость — не столько физическая, сколько та, глубокая, которая бывает, когда внутри всё сжалось и никак не может разжаться обратно. Она надела пальто, застегнула пуговицы, поправила воротник. Взяла портфель в руку и только тогда повернулась к Дюку. — Работа сделана, — сказала она, и в её карих глазах, при тусклом свете лампы, не было ничего, кроме той спокойной, выжженной пустоты, которую он уже видел в прошлый раз. Дюк кивнул на стол, где всё ещё лежали деньги. — Забери, — сказал он коротко. Полли посмотрела на купюры, потом на него, и в её взгляде мелькнуло что-то, чего он не смог разобрать. — Не нужно, — сказала она спокойно. Она не ждала ответа. Развернулась и пошла к двери, держа портфель в руке, с тем же выражением лица, с каким вошла сюда три часа назад — спокойным, закрытым, не обещающим ничего. Дюк смотрел ей вслед. Он не окликнул её, не сделал шага, не попытался остановить. Стоял у окна, сжимая в кармане деньги, которые она снова не взяла, и смотрел, как она открывает дверь, как выходит в коридор, как её фигура на секунду застывает в проёме, прежде чем скрыться за поворотом лестницы. Она не оглянулась. Внизу снова зашумели — кто-то громко засмеялся, кто-то стукнул кружкой по стойке, и этот шум, такой далёкий, такой чужой, вдруг стал для Дюка единственным, что отделяло его от тишины, которая осталась в комнате после её ухода. Он подошёл к стене, к лошади, которая смотрела на него из глубины штукатурки. Глаза — два уверенных мазка — смотрели спокойно и прямо, без страха, без желания понравиться, без той дрожи, которую он привык видеть в глазах людей, когда они оставались с ним наедине. Не нужно, — вспомнил он её голос. Он провёл пальцами по краю рисунка, чувствуя шершавую поверхность стены, и подумал о том, что она отказалась от денег во второй раз. Во второй раз оставила на столе купюры, которые могли бы накормить её на неделю, и ушла, даже не посмотрев на них. И ушла не потому, что была богата или глупа, а потому, что для неё эти деньги значили меньше, чем её собственное решение не брать их. --- Она шла по тёмной улице, и впервые за всё время, что она жила в этом городе, ей не было страшно. Не потому, что она стала смелее или привыкла к темноте, а потому, что внутри поселилась та пустота, которая не оставляла места для страха. Страх требует желания жить, а она не была уверена, что у неё ещё осталось это желание. Под ногами хрустело битое стекло, перемешанное с известкой, и она шла, не разбирая дороги, потому что какая разница, куда наступать, когда все дороги ведут в одно и то же место — в комнату, за которую нечем платить, к стенам, которые нужно рисовать, чтобы получить кусок хлеба, к утру, которое наступит независимо от того, хочешь ты его или нет. Пальто не спасало от холода — дырявое на локтях, протёртое на плечах, оно держалось только на тех пуговицах, которые она сама пришивала дважды, потому что нитки кончались так же быстро, как и всё остальное. Она сунула руки в карманы и нащупала там несколько монет — всё, что осталось от последнего заказа, за который ей всё-таки заплатили, потому что хозяйка сгоревшей пекарни оказалась женщиной честной и не стала торговаться из-за каждого пенса. Монет было мало. Их хватило бы на хлеб и, может быть, на молоко, если не подорожает завтра, как подорожало всё в этом городе, где война жрала не только дома, но и последние деньги из кошельков. Краски кончались. Чёрная почти вся ушла на лошадь, белой оставалось на дне банки, и жёлтой, которой она почти не пользовалась, потому что война не любила жёлтого цвета. Кисти ещё держались, но две уже начинали лысеть, и скоро их придётся менять, а менять их было не на что. Она думала об этом, шагая по разбитому тротуару, и мысли были тяжёлыми, вязкими, как та краска, которую она сегодня выливала на палитру. Мысли были о том, что она сделала эту работу бесплатно. Во второй раз. И что завтра ей нечем будет заплатить за комнату, и хозяйка, которая смотрит на неё с жалостью уже вторую неделю, возможно, попросит её уйти, и тогда придётся искать другое место, а в Бирмингеме не так много мест, где женщина с портфелем и без денег может снять угол. Она думала о том, что могла бы взять эти деньги. Просто взять, положить в карман и купить на них краски, кисти, хлеб, заплатить за комнату и спать спокойно хотя бы неделю. Никто бы не осудил её, никто бы не узнал, даже он, этот Шелби, который смотрел на неё из кресла, наверное, даже не вспомнил бы о них через час. Она могла бы взять. И не взяла. Это было глупо. Она знала, что это глупо. Свобода не кормит, не греет, не защищает от бомбёжек и не даёт крыши над головой. Свобода — это роскошь, которую могут позволить себе только те, у кого есть что-то ещё, а у неё не было ничего. Но когда она сказала «не нужно» и увидела его лицо — не злое, не удивлённое, а какое-то другое, то, для чего у неё не было названия, — она почувствовала, что поступила правильно. И это чувство было сильнее голода, сильнее холода, сильнее того страха, который она носила в себе все эти годы и который сегодня, кажется, наконец отпустил. Она свернула в переулок, где жила, и замедлила шаг. Дом стоял на месте — это было главным чудом сегодняшнего вечера. Стёкла в окнах целы, стены не рухнули, и в окне хозяйки горел свет, такой жёлтый, тёплый, почти мирный, что у неё защипало глаза. Она постояла с минуту, глядя на этот свет, потом вошла в подъезд, поднялась на второй этаж, открыла дверь своим ключом. В комнате было холодно. Она не топила уже три дня, потому что уголь кончился, а за новым идти было некуда. Она повесила пальто на гвоздь, поставила портфель на стол, села на кровать и обхватила себя руками, чтобы согреться. На стене, над столом, висели рисунки для детей хозяйки — слоны, цапли, лошади, те, которых она рисовала в обмен на крышу над головой. Она легла на кровать, не раздеваясь, натянула на себя тонкое одеяло и закрыла глаза. В комнате было темно и холодно, и где-то далеко снова выла сирена, но она не пошла в укрытие. Ей было всё равно. Пусть будет что будет. Она сделала сегодня то, что должна была сделать, и это было важнее, чем краски, чем деньги, чем эта холодная комната, в которой ей, возможно, не суждено прожить ещё долго. Она думала о лошади на стене. О том, как она смотрит теперь в эту тёмную, прокуренную комнату, где всегда пахнет виски и табаком, и как её глаза — два чёрных мазка — будут видеть всё, что там происходит, даже когда её, Полли, уже не будет рядом. Она думала о том, что эта лошадь останется там, может быть, навсегда, и что это, наверное, и есть то, что называется бессмертием — не когда тебя помнят, а когда твоя работа остаётся в этом мире после тебя. Она улыбнулась своим мыслям, потому что они были глупыми и романтичными, как в той жизни, которая закончилась вместе с приходом войны, и повернулась на бок, подтянув колени к груди. Завтра нужно будет найти новую работу. Завтра нужно будет думать о том, как выжить.  Сирена выла где-то далеко, и где-то взорвалось, и стены дрогнули, но она уже не слышала. И наяву была холодная комната, пустой портфель и утро, которое наступит через несколько часов, чтобы потребовать от неё ответа: что дальше?