Стальное сердце

Глава 4. На линии чувств. Раннее утро в Бирмингеме пахло гарью, сырой известкой и холодом, который пробирался сквозь пальто так, будто его специально ткали из осеннего тумана. Полли стояла у доски объявлений в центре города, в том месте, где местный совет вывешивал списки вакансий, а обычные люди прикалывали клочки бумаги с предложением работы. Доска была старой, крашеной зелёной краской, которая давно облупилась, и дерево под пальцами чувствовалось шершавым, холодным. Она водила пальцами по бумажкам, даже не читая их толком — буквы сливались в серые пятна, и голова кружилась так, что приходилось держаться за край доски, чтобы не упасть. Со вчерашнего дня у неё во рту не было ни крошки, и ноги подкашивались после каждого шага, но она заставляла себя стоять прямо, потому что сдаваться было рано. Хозяйка дала ей неделю — сказала, что больше не может ждать, что у неё самой дети, которых нужно кормить, и Полли не сердилась. Она понимала: в этом городе все понимали, что такое выбирать между чужим голодом и голодом своих детей. Людей на улице было мало — ранний час, да и кто сейчас выходит, если можно посидеть дома, пока не рассвело окончательно. Сирены замолчали несколько часов назад, и город отлёживался после очередной ночи, зализывал раны. Тишина стояла такая, что слышно было, как где-то далеко капает вода с разбитой трубы. Дюк шёл по улице быстро, той уверенной, чуть размашистой походкой, которая сама расчищала путь, и мысли его были заняты делами, которые нужно было решить до вечера. Он почти прошёл мимо доски объявлений, когда краем глаза зацепился за фигуру в знакомом пальто — дырявом на локтях, протёртом на плечах, том самом, в котором она приходила в паб и в котором уходила, не взяв денег. Он замедлил шаг, сам не понимая зачем. Мог бы пройти мимо, и она бы даже не заметила, но ноги сами свернули в её сторону. Он остановился в паре шагов, разглядывая её. Она стояла, прислонившись к доске, и водила пальцами по бумажкам, но не читала — просто водила, как слепая, которая пытается понять, что написано, но не может. Пальто висело на ней мешком, и он заметил, как сильно она похудела с тех пор, как видел её в последний раз. Под глазами — синие круги, лицо бледное, и веснушки на этой бледности казались слишком яркими, почти болезненными. — Нелегко, наверное, гордому художнику в нашем городе, — сказал он, и в голосе не было насмешки, только констатация. Она не обернулась. Смотрела на доску и молчала так долго, что он уже подумал, не оглохла ли она от вчерашних взрывов. — Сейчас всем тяжело, — ответила она наконец, и голос её прозвучал глухо, безжизненно. Полли знала, что это он. По голосу, по тому, как он стоял — чуть в стороне, но так, что она чувствовала его присутствие всем телом. Больше никому в этом городе не было до неё дела. Она оторвала взгляд от доски, медленно осмотрела улицу — пустую, серую, с разбитыми окнами. Только потом, словно между делом, кинула на него короткий взгляд. Он стоял в своём пальто, с кепкой, надвинутой на лоб, и смотрел на неё в упор. — Хорошего дня, мистер Шелби, — сказала она и, не дожидаясь ответа, развернулась и пошла прочь. Шаг был нетвёрдым, но она держалась, стараясь не показывать, как сильно кружится голова. Она успела сделать всего несколько шагов, когда услышала за спиной его голос. — Стой. Дюк смотрел, как она идёт — старается держаться прямо, но каждый шаг даётся с трудом, будто ноги налиты свинцом. И что-то в этом — в том, как она уходит, не прося помощи, не жалуясь, не оборачиваясь, — задело его сильнее, чем если бы она упала в ноги и заплакала. Он подошёл ближе, и она повернулась к нему. В её глазах — карих, с золотыми крапинками — не было ни страха, ни гордости. Только усталость, такая глубокая, что она, казалось, просвечивала насквозь. — Работа нужна? — спросил он прямо. Она посмотрела на него, и губы её дрогнули в чём-то, что можно было принять за усмешку, если бы у неё были силы на усмешку. — Вы и сами всё понимаете, — сказала она. Она не просила. Не жаловалась. Просто сказала правду, и эта правда была тяжелее любых слёз. Он молчал, и она видела, как его челюсть сжалась, как он смотрит на неё — не свысока, не оценивающе, а так, будто пытается прочитать что-то, написанное на её лице мелкими буквами. — Идём, — сказал он и развернулся. Дюк пошёл, не оглядываясь, и услышал за спиной тишину. Она не двинулась с места. Он прошёл ещё несколько шагов и остановился, чувствуя, как растёт в груди раздражение — не на неё, на себя, на то, что он вообще ввязался в это. Он обернулся. Она стояла на том же месте, смотрела на него и не двигалась. Не убегала, не приближалась — просто стояла, и в этой неподвижности было что-то, что он не мог сломать приказом. — Не хочешь — не надо, — сказал он, и в голосе его не было злости. Просто он принял решение, и она его приняла, и на этом всё. Полли смотрела, как он стоит, в пол-оборота к ней, и в его лице — усталом, жёстком — мелькнуло что-то, чего она не ожидала. Он не настаивал. Не угрожал. Просто сказал «не надо» и сделал шаг в сторону, давая ей право уйти. А потом небо разорвалось. Взрыв ударил по ушам так, что мир исчез на секунду. Земля дрогнула под ногами, и её качнуло, но она удержалась на месте, только пригнулась инстинктивно. Взрыв был совсем рядом — на соседней улице, и воздух стал горячим, сухим, с запахом горелого кирпича. Крики начались сразу, и где-то завыла сирена. Дюк услышал свист за секунду до взрыва — тот самый звук, который выучиваешь наизусть, если живёшь в этом городе достаточно долго. Он пригнулся, инстинктивно ища укрытие, и в тот же миг увидел её — она стояла посреди улицы, задрав голову к небу, и не двигалась. Совсем рядом, на соседней улице, взметнулся столб дыма и кирпичной крошки, и он понял, что если она не сдвинется с места, следующая бомба ляжет прямо на неё. — Беги! — закричал он, но она даже не пошевелилась, стояла как вкопанная, и он рванул к ней, схватил за плечо, развернул и потащил за собой, не давая опомниться. Она не поняла, что случилось. Одна секунда — он стоял в нескольких шагах, смотрел на неё, и в его глазах было что-то, что она не успела прочитать. А в следующую — он уже был рядом, его рука сжала её плечо, развернула, и они побежали. Она не видела, куда, только чувствовала, как он тащит её за собой, как её ноги едва поспевают, как воздух свистит в ушах. Где-то рядом снова взорвалось, и она споткнулась, но он держал её, не давая упасть. Они свернули в подворотню, потом в какую-то нишу, и он втолкнул её внутрь, прижимая к стене. Вокруг грохотало, стены дрожали, и она чувствовала, как всё плывёт перед глазами. Адреналин, который нёс её последние минуты, начал отпускать, и вместе с ним уходили силы. Голова закружилась с новой силой, и она почувствовала, как ноги становятся ватными, как мир вокруг теряет чёткость, расплываясь в серое пятно. Дюк вжал её в стену, прикрывая собой, и ждал, пока стихнет. Взрывы гремели один за другим, и он считал их машинально, потому что счёт помогал не сойти с ума. Он чувствовал, как она тяжелеет, как её тело оседает, сползая по стене. Он оглянулся — глаза её были закрыты, лицо белое, как бумага. — Эй, — сказал он, встряхнув её за плечо. — Эй, ты меня слышишь? Она не ответила. Он опустился на корточки, взял её лицо в ладони — холодное, бледное, — и слегка встряхнул. Веки её дрогнули, но не открылись. Он хлопнул её по щеке — не сильно, но достаточно, чтобы она очнулась. Она дёрнулась, открывая глаза, и он увидел в них сначала испуг, потом узнавание, потом — что-то ещё, что он не смог прочитать. — Жива? — спросил он, и голос его прозвучал жёстче, чем он хотел. — Жива, — ответила она, и слово вышло хриплым, почти неслышным. Снаружи стало тише. Взрывы стихли, и только плач и причитания доносились оттуда, где ещё минуту назад был город. Полли сидела, прислонившись к стене, и пыталась отдышаться. В ушах звенело, перед глазами всё плыло, но она держалась, не позволяя себе снова провалиться в темноту. Дюк стоял рядом, выглядывая наружу, и она смотрела на его спину, на его плечи, и чувствовала благодарность, такую острую, что не могла вымолвить ни слова. — Спасибо, мистер Шелби, — сказала она наконец, и голос прозвучал тихо, почти шёпотом. Он не ответил. Выглянул наружу, оценивая обстановку, потом повернулся к ней. — Встать можешь? Она кивнула, хотя не была уверена. Он протянул руку, и она взялась за неё, потому что сил не было, и если бы она попыталась подняться сама, то, наверное, упала бы и больше не встала. Он помог ей подняться, и она прислонилась к стене, дожидаясь, пока перестанет кружиться голова. — Где живёшь? — спросил он, и в этом вопросе не было случайного любопытства. Она назвала адрес. Коротко, не глядя на него, и тут же пожалела, потому что зачем он спрашивает, зачем ей нужно было отвечать, зачем она вообще сказала ему, где живёт, — но было уже поздно, слово вылетело, и она не могла его забрать. Он вылез первым, огляделся, потом протянул руку, помогая ей выбраться. На улице пахло гарью, пылью и чем-то сладковатым, что она старалась не узнавать. Он закурил, и они пошли молча. Она шла, глядя под ноги, чтобы не споткнуться об обломки, и он шёл рядом, не торопя, не касаясь, просто был здесь, и этого было достаточно, чтобы она не упала, хотя ноги всё ещё дрожали и каждый шаг давался с трудом. Они прошли квартал, может быть, два, и он заговорил первым. — Как тебя зовут? — спросил он, и в этом вопросе не было той требовательности, что была раньше, — скорее, спокойное любопытство человека, который спрашивает не потому, что ему нужно, а потому, что хочет знать. — Полли, — ответила она, и это было всё, что она сказала за весь путь. Они остановились у её дома. Она посмотрела на облупившуюся дверь, на тёмные окна, на знакомую лестницу, которую нужно было преодолеть, чтобы добраться до своей комнаты, и вдруг поняла, что у неё нет сил даже на это. — Спасибо, — сказала она ещё раз, повернулась и пошла ко входу. Ноги заплетались, и она споткнулась о порог, но удержалась, ухватившись за дверной косяк, и, не оглядываясь, вошла внутрь. Дюк остался на улице. Он постоял с минуту, глядя на закрывшуюся дверь, потом зашёл в подъезд следом за ней. Не потому, что собирался, просто ноги сами понесли. Он поднялся на второй этаж, нашёл дверь хозяйки и постучал — негромко, но так, что женщина открыла сразу, испуганная, заспанная, с ребёнком на руках. — Где живёт Полли? Художница, — спросил он, и женщина смотрела на него широко раскрытыми глазами, узнавая, но не веря, что человек с такой фамилией стоит в её коридоре. — А вы кто? — спросила она, прижимая к себе ребёнка, и он не ответил, только повторил вопрос, и голос его стал жёстче. Женщина мялась, не зная, что сказать, как ответить самому Шелби, который стоял перед ней в своём пальто и кепке и смотрел так, что у неё подкашивались колени. — Сколько она должна? — спросил он, и когда женщина снова замешкалась, он повысил голос — не закричал, нет, но сказал так, что в коридоре стало тесно от его голоса. — Я спросил, сколько она должна? — Раньше она расплачивалась работами, — заторопилась женщина, чувствуя, что шутить с этим человеком нельзя. — Рисовала детям, стены украшала. А сейчас закончились краски, и она совсем перестала платить. Уже неделю… Она замолчала, не зная, как сказать, что она, хозяйка, которая сама едва сводит концы с концами, уже думала попросить Полли освободить комнату, но не решалась, потому что жалко было — худая, бледная, с этими своими портфелем и кистями, такая же потерянная, как и все в этом городе. Дюк вытащил из кармана несколько купюр и положил на стол, не считая, не глядя, сколько там. — Кормить её, — сказал он, и в его голосе не было просьбы. — И наконец начни топить помещение. Поняла? Женщина кивнула, глядя на деньги, и не могла поверить, что этот человек — гангстер, бандит, тот, кого боятся в Бирмингеме, — стоит в её коридоре и платит за чужую комнату. Он вышел, не прощаясь, и женщина долго стояла с деньгами в руках, глядя на закрывшуюся дверь, и думала о том, кто же такая эта Полли, что за неё платят такие люди. --- Полли лежала на кровати, не раздеваясь, и смотрела в потолок. В комнате было холодно, и она натянула на себя одеяло, которое ничего не грело, и думала о том, что случилось сегодня. О взрыве, о том, как он тащил её за собой, о его ладонях на её лице, о том, как она назвала свой адрес и теперь не знала, хорошо это или плохо. Она думала о том, что могла умереть сегодня — легко, быстро, не мучаясь, и что, наверное, никто бы не заметил, потому что в этом городе люди умирали каждый день, и их смерть была такой же обыкновенной, как дождь или утренний туман. И ещё она думала о том, что он спросил её имя. Не фамилию, не «как вас зовут», а просто — как тебя зовут. И она ответила, и это было странно — говорить ему своё имя, потому что имя было чем-то личным, тем, что остаётся у тебя, когда у тебя нет ничего. Она закрыла глаза и почувствовала, как по щеке скатилась слеза — одна, другая, и она не вытирала их, потому что сил не было даже на это. Слёзы капали на подушку, и она думала о том, что завтра нужно будет встать, найти краски, найти работу, заплатить хозяйке, выжить. А сегодня можно просто лежать и плакать, потому что сегодня она была жива, и этого было достаточно. --- Дюк шёл по улице, быстро, размашисто, и дымил сигаретой, не чувствуя вкуса. Мысли в голове были тяжёлые, путаные, и он злился на себя за то, что не может их распутать. Он думал о том, зачем ему всё это. Зачем он подошёл к ней у доски, зачем потащил в укрытие, зачем спросил, как её зовут, зачем заплатил её хозяйке, зачем вообще ввязался в эту историю, когда у него своих проблем хватало. Город разваливался на части, люди, которые работали на него, каждый день рисковали попасть под бомбу, полиция искала любой повод, чтобы прижать «Острые козырьки», а он тратил время на какую-то художницу, которая рисовала лошадей и отказывалась от денег. Он выбросил окурок, не глядя, и свернул в проулок, где его ждали дела, которые нельзя было откладывать. Но даже когда он говорил с людьми, даже когда подписывал бумаги, даже когда слушал отчёты о том, что происходит в городе, он краем сознания думал о ней. О том, как она стояла у доски, худая, бледная, с этими своими веснушками и синими кругами под глазами. О том, как она сказала «вы и сами всё понимаете» и в этих словах не было ни стыда, ни гордости, только усталость, такая глубокая, что она, казалось, въелась в неё до костей. О том, как она сползла по стене в подвале, и лицо её стало белым, как бумага, и он подумал, что она умерла, и это почему-то испугало его больше, чем взрывы снаружи. Он выругался сквозь зубы, сел в машину и хлопнул дверью так, что водитель вздрогнул. Машина тронулась, и он смотрел в окно на серые улицы Бирмингема, на людей, которые шли по своим делам, не поднимая голов, на разрушенные дома, на дым, который поднимался над городом, и думал о том, что проблем и без неё хватает, и что он больше не будет думать о ней, не будет искать её, не будет платить за её комнату и кормить её хозяйку. Он думал так до тех пор, пока машина не свернула на нужную улицу, и он не вышел, и не пошёл по делам, и не сделал всё, что должен был сделать. Но когда он вернулся в паб, когда поднялся в свою комнату и увидел на стене лошадь, которая смотрела на него спокойными чёрными глазами, он понял, что будет думать о ней снова. И завтра, и послезавтра, и, наверное, до тех пор, пока не найдёт способ выбросить её из головы. А может быть, и после этого не найдёт.