Стальное сердце

Глава 5. Клубок стабильности. Полли проснулась от голоса хозяйки, которая стояла на пороге с тарелкой в руках. Голос был тихим, но настойчивым, тем самым утренним голосом, который не терпит возражений, потому что за ним стоят годы материнства и привычки заботиться о тех, кто не может позаботиться о себе сам. Хозяйка поставила тарелку на единственный стул у кровати, поправила край скатерти, хотя в этом не было необходимости, и пожелала приятного аппетита. Суп с картошкой пах так, как пахла еда в детстве — густой, наваристый, с кусочками моркови и лука, которые плавали в мутноватом бульоне, обещая тепло и сытость. Полли села на кровати, придерживая одеяло, которое сползло на колени. Во рту пересохло, и первое, что она почувствовала, был не голод — он притупился за эти дни, превратившись в ноющую, тянущую пустоту где-то под рёбрами, — а желание отказаться. Слишком много она уже взяла, слишком многим обязана, и ещё одна тарелка супа, съеденная в долг, казалась ей неподъёмной тяжестью. Она открыла рот, чтобы сказать, что не нужно, что она справится, что найдут работу и заплатят, но хозяйка опередила её, и в её голосе прозвучало то, что не оставляло места для споров. — Ешь, — сказала она, — и поправляйся. Мистер Шелби заплатил за тебя. Полли замерла, не понимая. Она смотрела на хозяйку, на её лицо — усталое, с глубокими морщинами, которые война вырыла быстрее, чем годы, — и пыталась сопоставить услышанное с тем, что знала о Дюке Шелби. Он заплатил. За неё. Человек, которого она видела всего несколько раз, который не был ей никем, заплатил её долг, и теперь она сидела на кровати, сжимая в руках край одеяла, и не знала, что с этим делать. — Расскажите поподробнее, — попросила она, и голос её прозвучал глухо, с той хрипотцой, которая осталась после вчерашнего дня. Хозяйка покачала головой, и в этом жесте было что-то усталое, почти обречённое — не потому, что она не хотела говорить, а потому, что в её мире некоторые вещи лучше не обсуждать. — Не вдавайся в подробности, — сказала она, поправляя платок на голове. — Ты больше не в долгу. Это всё, что нужно знать. Полли хотела спросить ещё — сколько, когда, зачем, но слова застряли в горле. Она посмотрела на тарелку, на пар, который поднимался над супом, на свои руки, которые лежали на одеяле, бледные, с тонкими пальцами, и вдруг поняла, что если она сейчас не поест, то, наверное, больше никогда не сможет встать. Не потому, что не захочет, а потому, что тело просто откажется слушаться. — Спасибо, — сказала она, и это «спасибо» было и хозяйке, и тому, кто заплатил, и самой себе за то, что она всё-таки решилась. Она взяла тарелку, чувствуя, как тепло разливается по пальцам, по ладоням, поднимается выше, к запястьям, согревая то, что казалось замёрзшим навсегда. Ложка скользнула в суп, и первый глоток обжёг губы, но она не остановилась. Ела быстро, жадно, как едят, когда знаешь, что следующая еда может быть не скоро, и каждая ложка была маленькой победой над тем, что тянуло её ко дну. Хозяйка постояла ещё немного, глядя на неё с тем выражением, которое бывает у тех, кто знает, что такое голод, а потом вышла, притворив дверь, оставив Полли наедине с тарелкой, теплом и новостью, которая никак не укладывалась в голове. К утру следующего дня Полли чувствовала себя так, как не чувствовала уже много недель. Голова была ясной, ноги держали, и даже руки, которые вчера ещё дрожали, теперь были спокойны. Она оделась, застегнула пальто на все пуговицы, поправила воротник и вышла на улицу, вдыхая холодный утренний воздух, который пах гарью, сыростью и тем особым запахом города, который она начинала узнавать. В паб она решила пойти рано, чтобы не было много народу — не потому, что боялась, а потому, что не хотела, чтобы её появление стало событием. В пабе было тихо и пусто, как и бывает в утренние часы, когда солнце только поднимается над крышами, а город ещё не проснулся до конца. Лампы горели вполнакала, и в этом приглушённом свете всё выглядело иначе, чем в прошлые разы, когда она приходила сюда вечером. Дюк сидел у барной стойки, и она узнала его сразу, хотя в этот раз он был без пиджака, без кепки, только в майке и брюках, и в этом было что-то такое, от чего она на мгновение замерла на пороге, не зная, как себя вести. Он не обернулся, но она знала, что он её заметил — по тому, как чуть напряглись его плечи, как он на секунду замер с кружкой в руке. — Проходи, — сказал он, не поворачиваясь, и голос его прозвучал ровно, без приветствия, без удивления, так, будто он ждал её и знал, что она придёт. Она подошла и села рядом, на соседний табурет, чувствуя себя неловко в этой тишине, в этом утреннем свете, который делал всё слишком отчётливым — и его лицо, и свои руки, которые она сложила на коленях, чтобы они не дрожали, хотя сегодня они не дрожали. — Спасибо, — начала она, и голос её прозвучал твёрже, чем она ожидала. — Я всё отработаю. Я не в долгу не остаюсь. Он поставил кружку на стойку, и движение его было медленным, почти ленивым, но в нём чувствовалась та самая собранность, которая была у него всегда. Он встал, и она поднялась следом, не зная, что он сделает дальше. — Идём, — сказал он и направился к лестнице, не оборачиваясь. В этот раз она не стала спорить. Не потому, что испугалась или сдалась, а потому, что поняла: если он хочет ей что-то сказать или показать, лучше сделать это сейчас, в этой утренней тишине, когда в пабе нет никого, кто мог бы смотреть, слушать, перешёптываться. Она пошла за ним, и её шаги на лестнице прозвучали так же, как в первый раз, когда она поднималась сюда, чтобы рисовать лошадь. Он завёл её в комнату, ту самую, где она работала дважды, и теперь она увидела её по-другому — не как место, где нужно было оставить рисунок, а как пространство, в котором ей, возможно, предстояло находиться каждый день. Столы, стулья, папки, бумаги, разбросанные по поверхности и на полу, и на стене — её лошадь, которая смотрела в комнату спокойными чёрными глазами. — Тут твоё рабочее место, — сказал Дюк, кивнув на стол в углу. — А тут Исайя. Он говорил быстро, отрывисто, как человек, который не привык объяснять очевидные вещи, но вынужден это делать. Она стояла посреди комнаты, слушала и чувствовала, как он смотрит на неё, хотя сама смотрела на стол, на стул, на бумаги, которые нужно было разобрать. — Если хочешь жить, а не выживать, — продолжал он, и в его голосе проскользнула та жёсткость, которую она уже знала, — придётся мириться. С ним, с тем, что здесь не картинная галерея. Просто отчёты, помощник Исайи. Как сможешь, можешь выходить работать. Он замолчал, и она почувствовала, как его взгляд стал тяжелее. Она не подняла глаз, продолжала окидывать комнату, отмечая про себя, сколько здесь пыли, сколько смятых бумаг, сколько беспорядка, который нужно привести в порядок. Мрачно, подумала она, но ничего, справимся. В ней проснулось то, что было с ней всегда — желание навести порядок там, где его нет, сделать так, чтобы пространство вокруг неё стало таким же ясным и чистым, как линии на её рисунках. — Спасибо, — сказала она, поворачиваясь к нему. — С чего начать? Он ответил не сразу, и в этой паузе ей показалось, что он хотел сказать что-то ещё, но передумал. Его голос, когда он заговорил, прозвучал жёстче, чем минуту назад, и ей показалось, что он нервничает, хотя она не могла понять почему. — Придёт Исайя, выведет в курс дела, — сказал он. — А если руки нечем занять, наведи порядок. Он вышел, не дождавшись от неё ни слова, и она осталась стоять посреди комнаты, глядя на закрывшуюся дверь. В голове было пусто и тихо, и только одна мысль билась где-то на краю сознания: где ты успела накосячить? Она перебирала в уме каждое слово, каждое движение, каждую секунду разговора, но не могла найти того, что могло его задеть. Он привёл её сюда, предложил работу, сказал, что делать, и ушёл, а она осталась стоять, чувствуя себя лишней и ненужной, и не понимая, что сделала не так. Дюк спускался по лестнице, и мысли его были такими же тяжёлыми, как шаги, которые он замедлял, чтобы не топать, как разозлённый подросток. Сидела бы дома, думал он, черт тебя дернул приехать сюда. Он сам не знал, почему вскипел, почему сказал то, что сказал, почему не мог смотреть на неё спокойно, как смотрел на всех остальных. Она пришла, сказала спасибо, спросила, что делать, — всё правильно, всё так, как должно быть. Но её голос, её глаза, её спокойствие, с которым она стояла посреди его комнаты, оглядывала его вещи, его беспорядок, его мир, — всё это бесило его так, что хотелось что-то сломать или уйти, что он и сделал. От слов своих он не отказывался, но злость на себя никуда не делась, и он вышел на улицу, чтобы закурить и не думать о том, что она сейчас там, наверху, одна, и что он, кажется, сделал что-то не так. Полли осталась в комнате одна. Она стояла, глядя на закрытую дверь, потом медленно повернулась, окидывая взглядом пространство, в котором ей предстояло работать. Пыльно, подумала она, очень пыльно. Бумаги валялись на полу, смятые, исписанные, некоторые — пустые, некоторые — с цифрами, которые она не стала разглядывать. В углу она заметила несколько пустых бутылок, и это почему-то удивило её — она не думала, что в этой комнате пьют. Может, оставили после какого-то разговора, может, просто забыли. Она нашла мешок и начала собирать всё, что лежало на полу, стараясь не шуметь. Бумаги — в одну стопку, бутылки — в другую, окурки из пепельницы она высыпала в тот же мешок, хотя от них всё равно оставался запах, который, наверное, въелся в стены. Она работала быстро, с той сосредоточенностью, которая всегда была ей свойственна, и комната постепенно преображалась. Солнце поднялось высоко, и косые лучи падали на стол, на стул, на стопки бумаг, которые она аккуратно сложила на краю стола, чтобы потом разобрать. Она намочила тряпку, которую нашла в шкафу, и протёрла столы, стул, на котором ей предстояло сидеть, полочки, подоконник, который был серым от пыли. Когда она закончила, комната выглядела иначе — не уютной, нет, для этого здесь было слишком мало света и слишком много чужих запахов, но чистой. Она села за свой стол, огляделась и улыбнулась. Так намного лучше. Внизу послышался шум — в паб начали подтягиваться люди, голоса стали громче, и где-то за стеной кто-то громко рассмеялся. Полли сидела за столом, сложив руки перед собой, и ждала. Она не знала, сколько прошло времени, но чувствовала, что скоро придёт Исайя, и тогда всё станет понятно. Он вошёл не один — за его спиной мелькнула чья-то тень, но человек не зашёл, и дверь закрылась, оставив их вдвоём. Исайя остановился у порога, глядя на неё, и в его глазах она увидела то же, что и в прошлый раз — недовольство, раздражение, что-то ещё, что она не умела читать. — Можешь не напрягаться, — сказал он, проходя к своему столу и бросая на него папку, которую держал в руках. — Я в курсе. Теперь придётся терпеть тебя на своей территории. Она встала, когда он вошёл, и теперь стояла, не зная, сесть или ждать, пока он скажет. Его слова были грубыми, но в них не было той злости, что в прошлый раз, скорее — усталое смирение человека, который не выбирал, но принял решение начальника. — Что мне делать? — спросила она, и голос её прозвучал спокойно, без вызова, без желания угодить. Он кивнул на папку, которую только что положил на стол, и сел в своё кресло, откидываясь на спинку. — Подсчитай расходы за этот месяц, — сказал он, не глядя на неё. — Исключая работу художника. Она поняла, что это была колкость, но не подала виду. Взяла папку, села за свой стол, открыла её и начала перебирать бумаги, вчитываясь в цифры, в названия, в суммы, которые были такими большими, что у неё перехватывало дыхание, но она не показывала этого. Считала, складывала, вычитала, записывала на чистый лист, который нашла в той же папке, и старалась не обращать внимания на то, что Исайя то выходил, то заходил, курил в коридоре, разговаривал с кем-то внизу, и даже ни разу не посмотрел в её сторону. К обеду она закончила. Проверила всё дважды, пересчитала, сверила с теми цифрами, которые были в папке, и осталась довольна. Она подошла к столу Исайи, положила папку перед ним и встала, ожидая, пока он посмотрит. Он взял папку, начал листать, и она видела, как его пальцы скользят по её записям, как он останавливается на некоторых цифрах, как хмурится, но ничего не говорит. Его снисходительность была почти осязаемой — он проверял её так, как проверяют новичка, который не заслуживает доверия, но вынужден получить шанс. — Что я такого сделала? — спросила она, и вопрос вырвался раньше, чем она успела подумать. — Что вы меня терпеть не можете? Исайя поднял глаза, и в его взгляде она прочитала не злость, а что-то другое — удивление, может быть, или даже растерянность. — Вопросов много задаёшь, — сказал он и положил папку на стол. — Можешь быть свободна. Она не двинулась с места. — Я не устала, — сказала она. — Могу работать хоть до вечера. Он повысил голос, и в этом повышении было что-то такое, что заставило её выпрямиться. — Если я сказал, что свободно, — отчеканил он, — значит, берёшь вещи и идёшь домой. Поняла? Она поняла. Не стала спорить, не стала объяснять, что дома её ничего не ждёт, что работа — это единственное, что у неё сейчас есть, и что она готова сидеть здесь хоть до утра, лишь бы не возвращаться в пустую комнату, где стены смотрят на неё так же пристально, как этот человек. Она взяла свой портфель, который принесла с собой, поправила пальто и сказала: — До завтра. Он не ответил. Она вышла в коридор, спустилась по лестнице, и толпа в пабе расступилась перед ней, даже не заметив, потому что кому есть дело до женщины в дырявом пальто, которая идёт к выходу, сжимая в руках портфель? Она вышла на улицу, вдохнула полной грудью, и запах дыма, сырости и осеннего Бирмингема наполнил её лёгкие. Она шла по разбитому тротуару, переступая через трещины, и чувствовала, как внутри неё растёт что-то тёплое, что-то, что было похоже на надежду. У неё была работа. У неё была комната. У неё был долг, который она могла отработать. Впервые за много дней она знала, что будет делать завтра, и это знание было важнее всего остального. В пабе Дюк поднялся наверх, когда шум внизу стал громче, а ему нужно было побыть одному. Он толкнул дверь и остановился на пороге, оглядывая комнату. Столы были протёрты, бумаги сложены в стопки, пол выметен, и даже его стол, за которым он сидел, когда приходил сюда, был чистым. Она убралась. Всё сделала сама, пока его не было, и теперь комната выглядела так, как не выглядела, наверное, с тех пор, как он здесь поселился. Он усмехнулся, но усмешка вышла кривой, невесёлой. Упорство, подумал он. Чёртово упорство, с которым она делает всё — рисует, убирает, считает чужие расходы, не жалуется, не просит, не сдаётся. Он покачал головой, прошёл к своему столу, сел и взял папку, которую Исайя оставил на краю. Открыл, посмотрел на её записи — аккуратные, чёткие, цифра к цифре, строка к строке. Всё правильно, всё точно. Он закрыл папку, положил на место и вышел, кивнув пустой комнате, в которой никого не было.