Стальное сердце

Глава 6. Огненные искры. Исайя не скрывал, что она ему не нужна. Это читалось в каждом его жесте, в каждом взгляде, который он бросал на неё, когда она входила в комнату, в том, как он отодвигал свой стул, когда она садилась за свой стол, словно её присутствие нарушало невидимую границу, которую он провёл вокруг своей территории. Колкости были мелкими, но болезненными — не потому, что он говорил что-то особенно обидное, а потому, что она чувствовала: он делает это не от злости, а от равнодушия, от уверенности, что она здесь лишняя и что если бы решение зависело от него, её бы здесь не было. — Не перепутай, куда кладёшь, — говорил он, когда она раскладывала бумаги на его столе, хотя она никогда не путала. — У нас тут не картинная галерея, тут каждая бумажка на счету. Она молчала. Не оправдывалась, не огрызалась, не смотрела на него с вызовом. Просто кивала и продолжала делать то, что делала, с той же спокойной сосредоточенностью, с какой когда-то выводила линии на стене. Она приняла условия: если хочешь жить, а не выживать, придётся мириться. Дюк сказал это в первый же день, и она запомнила. Мирилась. Делала свою работу, считала расходы, разбирала бумаги, убирала в комнате, и каждый вечер уходила домой, не оглядываясь, не оставляя повода для новых колкостей. Иногда она замечала, как Дюк заходит в комнату, когда Исайя говорит ей что-то резкое. Он никогда не вмешивался, не произносил ни слова, просто стоял в дверях, и его присутствие само по себе меняло атмосферу — Исайя замолкал, отворачивался, делал вид, что занят. Полли не поднимала глаз, продолжала работать, но краем сознания чувствовала его взгляд, тяжёлый, неподвижный, и не знала, что он там видит. Однажды он зашёл в тот самый момент, когда Исайя, раздражённый чем-то, сказал ей: — Ты хоть понимаешь, что здесь не благотворительность? Если бы не хозяин, ты бы на улице стояла, а не за моим столом сидела. Она сидела, сжимая карандаш, и чувствовала, как пальцы немеют от напряжения, как костяшки белеют под кожей. Лицо её было спокойным — таким же спокойным, как всегда, — но карандаш в её руке дрожал, и она не могла заставить его остановиться. Она не ответила. Молчала, глядя в бумаги, и ждала, когда он уйдёт или когда внутри неё что-то сломается, но ничего не ломалось, только карандаш дрожал, и это была единственная вещь, которую она не могла контролировать. Дюк стоял в дверях, и она не знала, сколько времени прошло, прежде чем он ушёл. Она не поднимала глаз, не смотрела на него, не искала защиты. Но когда она наконец выдохнула и карандаш перестал дрожать, она поняла, что его уже нет, а Исайя сидит за своим столом и не говорит ни слова. Разговор между ними произошёл позже, когда она уже ушла домой. Дюк спустился вниз, где Исайя пил виски у стойки, и сел рядом. Не сказал ни слова, просто взял стакан, налил себе, выпил. Исайя косился на него, чувствуя, что что-то не так, но не решался спросить. — Она работает на меня, — сказал Дюк, не глядя на него. — Не на тебя. Исайя открыл рот, чтобы что-то сказать, но Дюк поднял руку, и он замолчал. — Если не можешь работать с ней, — продолжал Дюк, и голос его был спокоен, как спокойна вода перед тем, как сорваться вниз, — скажи. Я найду ей другое место. А ты будешь сидеть здесь один и разбираться со своими бумагами сам. Как тебе такой вариант? Исайя молчал. Он смотрел на Дюка, на его лицо, на его глаза, в которых не было злости, но было что-то пострашнее — спокойная, холодная уверенность человека, который не спрашивает, а предупреждает. — Поняла? — переспросил Дюк, и Исайя кивнул, не потому, что соглашался, а потому, что понял: спорить бесполезно. После этого разговора Исайя стал холоднее — он почти не разговаривал с Полли, не смотрел на неё, не комментировал её работу. Но грубость ушла. Колкости прекратились, и она могла работать в тишине, не чувствуя на себе его раздражённого взгляда. Она не знала, почему изменилось его отношение, не спрашивала, не искала причин. Просто делала своё дело, и ей этого было достаточно. --- В одно из вечеров, когда Исайя стал приветливее — не то чтобы дружелюбным, но хотя бы перестал смотреть на неё как на пустое место, — он протянул ей папку с бумагами и сказал: — Отнеси мистеру Шелби на подпись. В кабинет. Она взяла папку, поднялась из-за стола и вышла в коридор. В пабе внизу было шумно — пятничный вечер, солдаты в увольнительной, местные, которые пришли забыть о войне хотя бы на несколько часов. Она поднялась на этаж выше, где была комната Дюка, и постучала. — Войдите, — услышала она его голос из-за двери. Она вошла и замерла на пороге. Он лежал на кровати, накрытый только тонким одеялом, в одних шортах, и свет от лампы падал на его плечи, на его руки, на лицо, которое в этот момент было расслабленным, не таким, как она привыкла видеть. Рядом с ним спала женщина — полуголая, с растрёпанными светлыми волосами, её рука лежала у него на груди, и она дышала медленно, ровно, как спят люди, которые не ждут, что их кто-то увидит. На тумбочке у кровати стояла бутылка виски, почти пустая, и несколько окурков в пепельнице, и запах табака и алкоголя висел в комнате плотной, тяжёлой пеленой. Полли смотрела на эту картину, и её первым движением было не удивление, не отвращение, а острое, почти физическое чувство, что она здесь лишняя, что она вторглась туда, куда ей не следовало заходить. Она видела, как он провожал женщин в свою комнату — иногда в пабе, иногда на улице, — и понимала, что это часть его жизни, часть того мира, в который она не имела права входить. Но чтобы застать его так, откровенно, беззащитно, без привычной брони, которую он носил на себе всегда, — этого она не ожидала. Дюк встрепенулся, когда дверь открылась, и она увидела, как его глаза, сначала мутные, непонимающие, вдруг стали ясными, острыми, как у человека, которого застали врасплох. Он не испугался — она не заметила в его взгляде страха, — но что-то промелькнуло в нём, что она не успела прочитать. Он сел на кровати, и женщина рядом заворочалась, но не проснулась. — Я зайду позже, — сказала Полли, и голос её прозвучал тихо, почти шёпотом, потому что она боялась разбудить ту, что спала на его груди. — Извините. Она вышла, закрыв за собой дверь, и прислонилась к стене в коридоре, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Она не понимала, почему так сильно бьётся сердце, почему в груди так тесно, почему руки дрожат, когда она держит папку. Она видела его с женщинами — он не скрывал этого, и она не придавала значения. Но сейчас, когда она вошла и увидела его спящего, беззащитного, с чужой рукой на его груди, с бутылкой виски на тумбочке, сейчас почему-то всё было иначе. Это не твоё дело, — сказала она себе, делая глубокий вдох. — Ты здесь работаешь. Ты принесла бумаги. Всё остальное тебя не касается. Она вернулась в комнату, где сидел Исайя, и положила папку на свой стол, не глядя на него. — Мистер Шелби занят, — сказала она, и голос её прозвучал ровно, хотя внутри всё ещё колотилось что-то, чему она не давала имени. Она села за свой стол, взяла карандаш, сделала вид, что что-то пишет, хотя перед ней лежал чистый лист. Через несколько минут дверь открылась, и в комнату зашёл Дюк. Он был уже одет — в брюках, в рубашке, которую успел набросить на плечи, не застегнув. Лицо его было спокойным, как всегда, но в глазах ещё оставалась та особая тяжесть, которая бывает после сна, прерванного среди ночи. — Что случилось? — спросил он, и голос его прозвучал глухо, с хрипотцой. Исайя кивнул на стол, где лежала папка, которую Полли принесла обратно. — Бумаги на подпись, — сказал он. — Ничего срочного. Дюк подошёл к столу, взял папку, открыл. Она сидела, не поднимая головы, и чувствовала, как он стоит рядом, как его рука перелистывает страницы, как его взгляд скользит по бумагам. Она знала, что её щёки всё ещё красные, что она не может этого скрыть, и это злило её, потому что она не хотела, чтобы он видел её такой. Ей было стыдно за то, что она застала его врасплох, стыдно за то, что покраснела, стыдно за то, что вообще думает об этом, когда нужно просто работать. Дюк быстро пробежал глазами бумаги, поставил подпись, закрыл папку. Когда он положил её на стол, его взгляд упал на неё — на её лицо, на её шею, на её руки, которые сжимали карандаш. Она чувствовала его взгляд, но не поднимала глаз, делала вид, что что-то пишет, хотя лист перед ней оставался чистым. Он ничего не сказал. Вышел так же быстро, как вошёл, и она осталась сидеть, чувствуя, как медленно, очень медленно, спадает жар с лица. Она смотрела на чистый лист, на свои руки, которые перестали дрожать, и думала о том, что завтра всё будет как обычно. Она придёт, сядет за свой стол, будет разбирать бумаги, считать расходы, и он будет проходить мимо, и она не будет поднимать глаз, и всё будет так, как должно быть. --- Прошёл месяц. Полли привыкла к новой жизни — к тому, что каждое утро она идёт в паб, садится за свой стол, перебирает бумаги, слушает, как Исайя иногда бросает короткие фразы, уже без прежней злости, а скорее по привычке. Она привыкла к запаху табака и виски, который въелся в стены, к шуму внизу, к тому, что её руки теперь пахнут чернилами, а не краской. Она вернулась в свой стандартный вес — не тот, что был до войны, но тот, при котором она могла работать, не падая в обморок от голода. Помогала хозяйке по вечерам, рисовала детям новые картинки, и впервые за долгое время чувствовала, что живёт, а не просто существует. Еда появлялась на её столе с завидной регулярностью. Сначала она думала, что это Исайя, но Исайя смотрел на тарелку с таким же удивлением, как и она, и она поняла. Дюк ставил тарелку на край её стола, не глядя на неё, и говорил: — Ешь, не на барской работе. Она поднимала глаза, хотела отказаться, но он уже уходил, оставляя её наедине с горячим супом или куском хлеба с сыром. В другой раз он положил свёрток рядом с её портфелем — хлеб, сыр, яблоко. Не сказал ни слова, просто оставил и ушёл. Она брала, потому что голод был сильнее гордости, и с каждым разом отказываться становилось всё труднее, потому что он делал это так, будто это было само собой разумеющееся — позаботиться о том, кто работает на него. Она не спрашивала, не благодарила, потому что знала: если скажет спасибо, он перестанет. И она не хотела, чтобы он переставал. --- В тот вечер Исайя уехал раньше обычного — какие-то дела, которые он не стал объяснять, просто сказал: «Закроешь здесь», и ушёл, оставив её одну в комнате. Она сидела под светом лампы, перебирая бумаги, и в пабе внизу было шумно, но здесь, наверху, тишина стояла такая, что она слышала, как потрескивает фитиль в лампе и как где-то далеко, на соседней улице, лает собака. Она не заметила, как он вошёл. Услышала только шаги, подняла голову и увидела Дюка в дверях. Он стоял, прислонившись к косяку, и оглядывал комнату — её, столы, бумаги, лампу, которая горела над её головой. — Где Исайя? — спросил он, и голос его прозвучал глухо, с той лёгкой хрипотцой, которая была у него всегда к вечеру. — Уехал по делам, — ответила она, откладывая карандаш. — Вам чем-нибудь помочь, мистер Шелби? Он помялся с ответом. Она видела, как он переминается с ноги на ногу, как смотрит на неё, потом в сторону, потом снова на неё, и в этом его нерешительности было что-то, чего она не замечала раньше. Он всегда знал, что сказать, всегда был уверен в каждом слове, в каждом жесте. А сейчас стоял, молчал, и ей показалось, что он хочет что-то сказать, но не знает, как. — Идём, — сказал он наконец. — Возьми бумагу и карандаш. Она встала, взяла чистую тетрадь и карандаш, который всегда лежал на её столе, и пошла за ним. В этот раз она не спрашивала, зачем, не задавала вопросов, просто шла, чувствуя, как сердце начинает биться чаще, хотя она не понимала, почему. Он завёл её в свою комнату. Ту самую, где она была несколько недель назад, когда застала его с женщиной. Теперь здесь было чисто — кровать застелена, пепельница пуста, бутылки нет. Стол стоял у окна, и свет от уличного фонаря падал на его поверхность, смешиваясь с тусклым светом лампы, которую Дюк зажёг, когда они вошли. — Садись, — сказал он, кивнув на стул у стола. Она села. Стол стоял так, что она оказалась лицом к кровати и креслу около неё, и это расположение показалось ей странным, слишком личным, слишком интимным для того, чтобы сидеть здесь и работать. Но она не сказала ни слова, положила тетрадь перед собой, заточила карандаш и ждала. Дюк стоял у окна, спиной к ней, и молчал. Она видела его отражение в тёмном стекле — его плечи, его руки, которые он держал в карманах брюк, его голову, чуть склонённую набок, как у человека, который собирается с мыслями. — Записывай, — сказал он, не оборачиваясь, и начал диктовать. Он диктовал сухо, отрывисто, как приказывал своим людям — короткими рублеными фразами, которые нужно было соединить в связный текст. Она писала быстро, её карандаш скользил по бумаге, и она чувствовала, как слова ложатся на страницу ровными, аккуратными строчками. Он диктовал деловые письма — поставщикам, партнёрам, кому-то ещё, чьи имена она не запоминала, потому что это было не её дело. Потом он замолчал. Она ждала, не поднимая головы, чувствуя, как он смотрит на неё из темноты у окна. В комнате было тихо — только скрип её карандаша, когда она дописывала последнюю фразу, и его дыхание, которое она слышала, потому что в этой тишине не было ничего, кроме них. — Что дальше? — спросила она, когда поняла, что он не продолжает. Он отошёл от окна, подошёл к креслу и сел. Теперь она видела его лицо — не в отражении, а живое, прямо перед собой. Он смотрел на неё, и в его глазах, ореховых, с жёлтыми крапинками, которые она замечала всегда, когда оказывалась достаточно близко, не было ни приказа, ни требования. Было что-то другое — спокойное, почти усталое. — Перечитай, — сказал он. Она пробежала глазами написанное, поправила пару запятых, которые пропустила в спешке, и положила тетрадь перед ним на стол. — Всё правильно, — сказала она. Он взял тетрадь, посмотрел на её записи — на ровные строчки, на аккуратные буквы, на то, как она превратила его рубленые фразы в связный текст. Она видела, как его пальцы скользят по странице, как он водит по строчкам, читая её почерк, и в этом его жесте было что-то, отчего у неё сжалось сердце. — Спасибо, — сказал он, и голос его прозвучал тише, чем обычно, без той жёсткости, которая была в нём всегда. — За помощь. Она подняла глаза, и их взгляды встретились. В его глазах не было благодарности — он не из тех, кто благодарит, — но было что-то, что она не умела назвать. Что-то тёплое, почти человеческое, то, что он прятал под своей бронёй так долго, что, наверное, сам забыл, что оно у него есть. — Всегда рада помочь, мистер Шелби, — сказала она, и голос её прозвучал мягко, без той официальности, которая была между ними раньше. Он помолчал, глядя на неё, и она чувствовала, как в этой тишине что-то меняется, как воздух между ними становится другим — не таким, как в комнате с Исайей, не таким, как на улице, когда он спас её от бомбёжки, а таким, какой бывает только здесь, в этой комнате, где они сидят вдвоём и никто не входит, не прерывает, не напоминает, что она — просто помощница, а он — просто хозяин. — Зови меня просто Дюк, — сказал он, и в этих словах не было разрешения или просьбы. Было что-то другое — то, что она не могла объяснить, но чувствовала всем телом. Она кивнула, не доверяя своему голосу. В горле пересохло, и она боялась, что если скажет сейчас, голос дрогнет, и он увидит, как сильно её задели эти простые слова. — Сколько тебе лет? — спросил он, и вопрос был таким неожиданным, что она подняла глаза, встретилась с ним взглядом и не смогла отвернуться. — Двадцать один, — ответила она, и в этом ответе не было ничего особенного, но она вдруг поняла, что он спросил её возраст, а не её фамилию, не адрес, не то, где она родилась и почему оказалась в Бирмингеме. Он спросил то, что спрашивают о человеке, которого хотят узнать, а не о том, кого используют. Он кивнул, и в этом кивке было что-то почти отеческое, но тут же исчезло, сменившись привычной сдержанностью. — На сегодня ты свободна, — сказал он, вставая с кресла. — Можешь идти. Она встала, взяла тетрадь и карандаш, и когда проходила мимо него, чувствуя его близость, его запах табака и чего-то ещё, что было только его, она сказала: — Спокойной ночи, Дюк. Его имя прозвучало в её устах непривычно — она не называла его так никогда, и язык на секунду запнулся, но она сказала, и слова повисли в воздухе между ними, такие простые и такие неправильные для того, кем он был для неё. — Спокойной ночи, — ответил он, и в его голосе не было приказа, не было разрешения, не было ничего, кроме простого человеческого ответа на её слова. Она вышла в коридор, закрыла за собой дверь и прислонилась к стене, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, как щёки горят, как руки, которые держат тетрадь, дрожат. Она не понимала, что с ней происходит, почему его голос, сказавший «спокойной ночи», заставил её сердце биться чаще, чем когда он тащил её из-под бомб. Она шла по коридору, спускалась по лестнице, проходила через шумный паб, и в голове у неё было пусто, и только одна мысль билась где-то на краю сознания: он сказал «спокойной ночи». Просто «спокойной ночи». Почему это так важно? Она вышла на улицу, вдохнула холодный воздух, и ночной Бирмингем обступил её со всех сторон — тёмный, разрушенный, пахнущий гарью и сыростью. Она шла домой, сжимая в руках тетрадь, в которой были записаны его слова, превращённые в ровные строчки её почерком, и думала о том, что теперь она будет писать для него письма. Сидеть в его комнате, слышать его голос, чувствовать его взгляд, и называть его по имени. Дюк. Просто Дюк. Она улыбнулась своим мыслям, потому что они были глупыми и не имели смысла, но улыбка не сходила с её лица, пока она шла по разбитому тротуару, переступая через трещины, и в её груди было тепло, как не было уже очень давно.