Стальное сердце

Глава 7. Столкновение эмоций. После того вечера, когда она впервые назвала его по имени и услышала в ответ тихое «спокойной ночи», Дюк начал искать поводы, чтобы остаться с ней наедине. Он не понимал, зачем ему это, не анализировал, не пытался объяснить самому себе — просто замечал, что письма, которые раньше мог написать Исайя или кто-то из его людей, теперь почему-то требуют её почерка, её аккуратных строчек, её тихого присутствия в комнате, где они сидят вдвоём, разделённые столом и тишиной. Он звал её снова и снова — то одно письмо, то другое, то третье, и каждый раз она приходила, садилась за стол, открывала тетрадь и ждала, пока он соберётся с мыслями. Он диктовал, глядя в окно, или на стену, или на свои руки, но чаще — на неё. Смотрел, как она сидит, прямая, сосредоточенная, как её пальцы сжимают карандаш, как двигается кисть, когда она выводит буквы, и почему-то его взгляд всё чаще задерживался на её руках — на тонких запястьях, на бледной коже, на голубых венах, которые просвечивали сквозь неё, когда она поворачивала кисть. Он думал о том, что эти руки когда-то рисовали лошадей на стенах, а теперь пишут его письма, и в этом было что-то такое, отчего он злился на себя, но не мог перестать смотреть. Чего ты хочешь? — спрашивал он себя, когда она закрывала тетрадь, поднималась из-за стола и говорила: «Всё готово, Дюк. На подпись». И он ставил свою подпись, кривую, не похожую на её аккуратные буквы, и смотрел, как она выходит, и думал о том, что сейчас позовёт её снова, придумает ещё одно письмо, ещё одно, только чтобы она осталась, чтобы тишина в комнате не стала пустой. Но он не звал. Сжимал зубы, отворачивался к окну и ждал, когда пройдёт это дурацкое, ни на что не похожее чувство, которое он не умел называть. Она носила тёплые кофты с высоким воротом и юбки до колена, всегда сдержанно, никогда не давая повода думать о чём-то, кроме работы. Волосы убирала на затылок, и только несколько непослушных кудряшек выбивались, падая на лоб, на шею, и он ловил себя на мысли, что ждёт, когда она уберёт их привычным жестом, тем самым, который запомнил ещё в первый вечер, когда она рисовала лошадь на стене его паба. Она никогда не смотрела на него дольше, чем требовалось для работы, никогда не задавала лишних вопросов, никогда не пыталась продлить их встречи. Приходила, писала, уходила, и в этой её выдержке было что-то, что бесило его больше, чем если бы она кокетничала или пыталась понравиться. --- Полли влюбилась. Она поняла это в тот самый вечер, когда он сказал «спокойной ночи», и её сердце забилось так, словно она бежала от бомбёжки, хотя стояла на месте. Она поняла это на следующий день, когда он позвал её писать письма и она, услышав его голос, почувствовала, как внутри разливается что-то тёплое, сладкое, опасное. Она поняла это через неделю, когда поняла, что ждёт этих вечеров больше, чем утра, больше, чем еды, больше, чем всего, что было в её жизни до этого. Ты сошла с ума, — говорила она себе, лёжа на кровати в своей холодной комнате, глядя в потолок, на котором играли тени от уличных фонарей. — Ты сошла с ума, Полли Ники. Он твой работодатель. Он Дюк Шелби. У него другие женщины, другие деньги, другая жизнь. А ты — никто. Ты — та, кто пишет его письма и считает его расходы. Не смей. Не смей даже думать об этом. Но она думала. Думала каждый день, каждую ночь, каждую минуту, когда была рядом с ним, и каждую секунду, когда его не было. Она думала о том, как он смотрит на её руки, когда она пишет, и не понимала, почему он это делает. Она думала о том, как он говорит её имя — Полли, — и в его устах оно звучало иначе, чем в устах других. Она думала о том, как он иногда задерживает взгляд на её лице, когда она поднимает глаза от бумаги, и в этом взгляде есть что-то, что она не умеет прочитать, но от чего у неё перехватывает дыхание. Она ничего не говорила. Не делала ни шага, ни намёка, ни жеста, который можно было бы истолковать как признание. Она просто приходила, садилась, писала, уходила, и только вечером, в своей комнате, позволяла себе то, что было её тайной. Она взяла плотный лист бумаги, тот, что припасла для рисунков, и начала рисовать. По памяти. Каждый вечер, когда возвращалась домой, она садилась за маленький стол у окна, зажигала свечу и водила карандашом по бумаге, восстанавливая то, что запомнила за день. Его лицо. Линию скул, изгиб бровей, тень под нижней губой, которая появлялась, когда он хмурился. Кепку, которая сидела на его голове так, будто была частью его, и свет, который падал на его лицо, когда он стоял у окна, диктуя письма. Время шло к декабрю. Город потихоньку оживал — война ушла дальше, бомбёжки прекратились, и люди начали выходить из подвалов, разбирать завалы, вставлять стёкла в разбитые окна. Бирмингем дышал, кашляя гарью и пылью, но дышал. Полли выходила на работу рано утром, возвращалась поздно вечером, и каждый свободный час отдавала рисунку. Она вглядывалась в его лицо каждый раз, когда была рядом, запоминая, как он сидит в кресле, как держит сигарету, как поворачивает голову, когда слышит шум внизу. Она замечала, что иногда он ловит её взгляд — слишком долгий, слишком пристальный, чтобы быть случайным, — и тогда она быстро отводила глаза, делала вид, что ищет что-то в бумагах, и чувствовала, как щёки заливает краска. Он, наверное, думал, что она хочет чего-то. Просит. Ждёт. Требует. Она видела это по его лицу — лёгкое недоумение, смешанное с настороженностью, как у человека, который привык, что от него всегда что-то нужно, и не понимает, почему эта женщина ничего не просит, а только смотрит. Я ничего не хочу, — думала она, опуская глаза. — Только смотреть. Только быть рядом. Только чувствовать, что ты здесь. Этого достаточно. Она знала, что это неправда. Ей было не достаточно. Но она не позволяла себе хотеть большего, потому что большее было не для неё. --- Однажды в кабинете, когда Исайя диктовал ей очередные расходы, он бросил между делом: — В этом месяце учти дополнительные траты. Алкоголь, закуски. Побольше, чем обычно. Она подняла глаза от тетради, не понимая. Исайя редко объяснял что-то, но в этот раз, заметив её недоумение, добавил коротко, без лишних подробностей: — У Дюка день рождения. Она опустила глаза, сделала пометку в тетради и продолжила писать. Но сердце её колотилось где-то в горле, и мысли, которые она так старательно прятала, вырвались наружу, закружились, зашептали: день рождения. Ему исполнится двадцать пять. Юбилей. Ты должна что-то сделать. Ты должна подарить ему что-то. Что можно подарить человеку, у которого есть всё? Что можно подарить тому, кто не ждёт от тебя ничего? Она думала об этом весь день, всю ночь, всю следующую неделю. Она перебирала варианты, отбрасывала их один за другим, пока не поняла: она уже делает подарок. Каждый вечер, сидя при свече, она водила карандашом по бумаге, и лицо на листе становилось всё чётче, всё живее, всё больше похожим на того, кто заполнил собой все её мысли. Портрет. Она подарит ему портрет. Тот, который рисовала по памяти, всматриваясь в него каждый день, запоминая каждую чёрточку, каждую тень, каждый изгиб. Она закончит его к его дню рождения и подарит. Просто подарит. Не будет ждать благодарности, не будет надеяться на что-то. Просто оставит ему частицу себя, запечатлённую в линиях и тенях, и пусть он делает с ней что хочет. Она работала над портретом каждую ночь, и чем ближе был декабрь, тем быстрее двигалась её рука, тем увереннее ложились штрихи. Она рисовала его таким, каким видела в те вечера, когда они сидели вдвоём в его комнате — спокойным, сосредоточенным, с чуть прищуренными глазами, с кепкой, надвинутой на лоб, с тенью, которая падала на скулы от лампы. Она вложила в этот рисунок всё, что чувствовала, всё, о чём молчала, всё, чего боялась себе признать. И когда портрет был закончен, она поставила в правом углу маленькую букву «П» с изящным завитком — свою подпись, свой след на этом листе, который скоро станет чужим. Она завернула портрет в плотную бумагу, перевязала бечёвкой и положила в свою сумку. Носила его с собой каждый день, не решаясь отдать, и каждый день говорила себе: сегодня. Сегодня я подарю. --- День настал. Самое начало декабря — она не знала точной даты, только то, что мужчины в пабе готовились к празднику, и это чувствовалось во всём: в том, как Исайя несколько раз выходил в город и возвращался с бутылками, в том, как бармен натирал стойку до блеска, в том, как Дюк, который обычно был сдержан и спокоен, вдруг стал чуть живее, чуть громче, чуть чаще улыбался, хотя улыбка его была всё такой же — короткой, кривоватой, не предназначенной для чужих глаз. Она работала в этот день, как обычно, но после обеда Исайя сказал: — Иди домой. Сегодня всё равно ничего не сделаем. Она кивнула, собрала вещи, надела пальто. В коридоре она столкнулась с Дюком — он выходил из своей комнаты, уже одетый для праздника, и она заметила, что он в новой рубашке, чисто выбрит, и кепка сидит на его голове так, как она рисовала её сотни раз на листе бумаги. — С днём рождения, Дюк, — сказала она, и голос её прозвучал тихо, почти неслышно, потому что слова застревали в горле, не желая выходить. Он остановился, посмотрел на неё, и она увидела в его глазах удивление — короткое, быстрое, как вспышка. — Спасибо, — ответил он, и в его голосе не было ничего, кроме вежливости, но она почувствовала, как внутри неё что-то дрогнуло, сжалось, забилось быстрее. Она прошла мимо, спустилась по лестнице, вышла на улицу. В груди трепетало, и она не понимала, почему ей так страшно, почему руки дрожат, когда она думает о портрете, который лежит в её сумке, свёрнутый в плотную бумагу, ждущий своего часа. Она вернулась домой, переоделась, села на кровать, глядя на сумку, на край бумаги, который выглядывал из-за ремешка, и думала. Думала до самого вечера, пока за окном не стемнело, пока в пабе, наверное, уже собрались все, кто хотел поздравить Дюка, пока шум, который доносился оттуда, стал громче, веселее, пьянее. Иди, — сказала она себе. — Просто зайди и отдай. Не думай. Не бойся. Он твой работодатель, а ты его помощница. Это просто подарок на день рождения. Ничего больше. Она оделась, взяла сумку и вышла. Улицы Бирмингема были холодными, тёмными, и только в пабе горел свет, лился из окон на мокрый асфальт, слышалась музыка, смех, голоса. Она вошла в паб, и её обдало теплом, табачным дымом, запахом виски и чего-то праздничного, чему не было места в этом городе уже очень долго. Она прошла через толпу, никто её не остановил, никто не спросил, зачем она здесь. Мужчины пили, смеялись, хлопали друг друга по плечам, и среди них она заметила Дюка — он сидел за столом, с кружкой в руке, лицо его было раскрасневшимся, глаза блестели, и она видела, что он уже выпил достаточно, чтобы быть весёлым, но не настолько, чтобы потерять контроль. Она поднялась наверх, в коридор, где было тихо, где шум из паба доносился приглушённо, как из другой жизни. Она остановилась у его двери, прижала сумку к груди, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, как руки не слушаются, как в голове пусто и шумно одновременно. Постучи, отдай и уходи, — приказала она себе. — Не думай. Не жди. Просто сделай. Она постучала, приоткрыла дверь и, не заходя, быстро выложила конверт с портретом на тумбочку слева от входа. Плотный, перевязанный бечёвкой, он легонько стукнул по дереву, и этот звук показался ей оглушительным. Она закрыла дверь и пошла по коридору, ускоряя шаг, чувствуя, как ноги несут её прочь, как воздух обжигает лёгкие, как в груди разрывается что-то, чему она не давала имени. Она спустилась вниз, прошла через толпу, и кто-то из мужчин окликнул её, но она не обернулась. Только когда она была почти у выхода, она бросила взгляд на стол, где сидел Дюк, и увидела, что он смотрит на неё. Пьяным взглядом, весёлым, с лёгкой улыбкой на губах, и в этом взгляде было что-то такое, от чего её сердце пропустило удар. Он провожал её глазами, не сказав ни слова, и она вышла на улицу, не оборачиваясь, чувствуя, как его взгляд жжёт ей спину. --- Она шла по тёмной улице, сжимая пустую сумку, и думала о том, что, возможно, она сделала глупость. Возможно, он даже не откроет конверт, не посмотрит, что внутри, выбросит вместе с пустыми бутылками и окурками. Возможно, он подумает, что она сошла с ума, что она позволяет себе лишнее, что она забыла своё место. Возможно, завтра он скажет ей, что её помощь больше не нужна. Но ты не могла иначе, — сказала она себе, идя по разбитому тротуару, переступая через трещины, в которых замерзала вода. — Ты не могла не сделать этого. Он заслуживает знать, что его кто-то видит. Что его кто-то запоминает. Что его кто-то… Она не закончила мысль. Не позволила себе закончить. Просто шла домой, в свою холодную комнату, где на столе ещё лежали карандаши, где пахло бумагой и краской, где никто не ждал её и не спрашивал, почему она так поздно, почему её глаза блестят, почему она улыбается, когда вокруг ничего не изменилось. Она вошла в свою комнату, закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и выдохнула. Воздух вышел из лёгких с тихим, почти беззвучным свистом, и она поняла, что всё это время, пока шла от паба до дома, она почти не дышала. Она сняла пальто, повесила его на гвоздь, поставила сумку на стол и села на кровать, обхватив себя руками. В комнате было холодно, как всегда, но она не чувствовала холода. Она смотрела на пустой стол, на карандаши, которые лежали там, где она их оставила, на чистый лист бумаги, который ждал своего часа, и думала о том, что там, в пабе, он сейчас пьёт, смеётся, празднует свой день рождения с теми, кто ему дорог, и не знает, что она оставила ему на тумбочке. Не знает, что она рисовала его каждый вечер, всматриваясь в его лицо, запоминая каждую чёрточку, каждую тень, каждый изгиб. Не знает, что она вложила в этот рисунок всё, что чувствует, всё, о чём молчит, всё, чего боится себе признать. Она легла на кровать, не раздеваясь, натянула на себя одеяло и закрыла глаза. В ушах всё ещё звучала музыка из паба, голоса, смех, и среди них — его голос, который она узнала бы из тысячи. Она думала о том, как он смотрел на неё, когда она выходила, — пьяным взглядом, весёлым, с лёгкой улыбкой на губах. И в этом взгляде было что-то, что не давало ей покоя, что заставляло сердце биться чаще, что шептало: может быть. Может быть, ты не безразлична. Может быть, он тоже… Она открыла глаза, посмотрела в потолок, на котором играли тени от уличных фонарей, и сказала себе: — Не думай. Не жди. Ты сделала то, что должна была. А что будет дальше — не от тебя зависит. Она закрыла глаза и попыталась уснуть, но сон не шёл. Она лежала в темноте, слушая, как где-то далеко лает собака, как ветер гуляет по пустым улицам, как стучат её часы на столе, отсчитывая минуты, часы, ночь, которая, казалось, не закончится никогда. А в пабе продолжали праздновать. Дюк сидел за столом, поднимал кружку, смеялся, хлопал Исайю по плечу, слушал тосты, которые произносили в его честь. Но краем сознания он думал о ней. О том, как она вошла в паб, прошла через толпу, не глядя ни на кого, поднялась наверх, а потом вышла, бросив на него короткий взгляд, в котором было что-то, чего он не понял, но запомнил. Что ты там делала? — думал он, поднося кружку к губам. — Зачем пришла, если ушла через пять минут? Кто-то сказал очередной тост, и он поднял кружку, выпил, закусил, засмеялся. Но мысль о ней не уходила, сидела где-то в глубине, как заноза, которую нельзя вытащить, потому что она слишком глубоко и слишком тонкая. Он пил, и думал о ней, и глушил свои мысли очередным стаканом, потому что не знал, что делать с тем, что чувствовал. Не знал, как подойти к ней, что сказать, как смотреть ей в глаза после того, как она пожелала ему счастливого дня рождения и ушла, оставив после себя только запах краски и бумаги и странное, ни на что не похожее чувство, которое он не умел называть. Он пил, и праздник продолжался, и все вокруг смеялись, и он смеялся вместе с ними, но в его голове был только один образ.