Стальное сердце

Глава 8. Сбывшаяся мечта. Полли пришла на работу позже обычного — Исайя велел ей быть к одиннадцати, и в его голосе, когда он передавал это распоряжение через хозяйку, слышалась та особая усталость, которая бывает у людей, переживших долгую ночь. Она не спрашивала почему, просто кивнула и в назначенное время поднялась по лестнице в паб, который сегодня казался непривычно тихим, притихшим, как человек, который накануне слишком много кричал и теперь не может выдавить из себя ни звука. В кабинете было пусто. Столы стояли на своих местах, бумаги были разложены так, как она оставила их вчера, но в воздухе висел тяжёлый запах табака и перегара, который не выветрился даже за те часы, что прошли с момента, как последний гость покинул паб. Полли села за свой стол, положила портфель рядом, достала карандаши и тетрадь, но работать не могла. Мысли путались, сердце билось где-то в горле, и она то и дело поглядывала на дверь, за которой, она знала, была его комната. Он видел? — спрашивала она себя, сжимая карандаш так, что костяшки белели. — Он открыл конверт? Он понял, что это я? Он злится? Она не знала, чего боится больше — его гнева или его молчания. Гнев можно было вытерпеть, можно было объяснить, можно было принять как наказание за то, что она позволила себе лишнее. Но молчание было хуже всего, потому что в молчании она оставалась одна со своим страхом, со своей надеждой, со своим дурацким, ни на что не похожим чувством, которое она носила в себе уже так долго, что забыла, какой была до него. Она сидела, глядя на дверь, и время тянулось медленно, как патока. Где-то в пабе внизу послышались шаги, чьи-то голоса, но в кабинет никто не заходил. Ближе к часу она услышала, как открылась дверь в его комнату. Шаги — тяжёлые, нетвёрдые, — прошлёпали по коридору, затихли где-то в конце, где была умывальная, и она выдохнула, не понимая, чего ждала в этот момент — что он войдёт, что он окликнёт её, что он появится на пороге с конвертом в руках. Когда Дюк наконец вошёл в кабинет, она уже час сидела над пустым листом, не написав ни строчки. Он был чисто выбрит, волосы зачёсаны назад, рубашка свежая, но она видела, как он держится — чуть медленнее, чем обычно, чуть осторожнее, как человек, который ещё не до конца проснулся и не до конца понимает, где находится. Он окинул её взглядом — быстрым, скользящим, — и она не успела прочитать в его глазах ничего, потому что он уже отвернулся к Исайе, который сидел за своим столом помятый, с красными глазами и видом человека, который поклялся больше никогда не пить и знал, что не сдержит клятву. — Исайя, нужно поговорить, — сказал Дюк и вышел, даже не взглянув на неё. Полли осталась сидеть, чувствуя, как внутри неё всё сжимается, как сердце колотится где-то в горле, как мысли путаются, натыкаются друг на друга. Он не сказал ни слова. Ни «доброе утро», ни «как дела», ни даже короткого кивка. Он видел. Он знает. И теперь думает, что я переступила границу. Исайя вернулся через десять минут, которые показались ей вечностью. Он сел за свой стол, взял какие-то бумаги, но не работал. Она не решалась спросить, о чём они говорили, что Дюк сказал, что он думает. Молчала, и время тянулось, и каждый шорох в коридоре заставлял её вздрагивать. После обеда похмелье отпустило всех — Исайя перестал морщиться при каждом резком звуке, в пабе внизу снова заговорили, задвигали стульями. Но Полли сидела как в тумане. Она перебирала бумаги, раскладывала их по стопкам, делала пометки, но не видела ни цифр, ни слов. Перед глазами у неё был только его взгляд — быстрый, скользящий, нечитаемый, — и она возвращалась к нему снова и снова, пытаясь понять, что он означал. --- Дюк вернулся к себе в комнату только к вечеру. С утра были дела — срочные, не терпящие отлагательств, те, которые нельзя было отложить даже после ночи, которую он помнил урывками, обрывками, как старую, многократно переснятую плёнку. Он помнил, как пил, как кто-то говорил тосты, как Исайя хлопал его по плечу, как в какой-то момент он поднялся наверх, но что было дальше — провал, пустота. Он сел на кровать, снял кепку, бросил её рядом, и только тогда заметил конверт. Он лежал на тумбочке слева от входа, плотный, перевязанный бечёвкой. Дюк уставился на него, пытаясь вспомнить, когда он здесь появился. Вчера, когда он поднимался наверх, ничего не было. Или было? Он не помнил. Кто? — подумал он, беря конверт в руки. — Исайя иногда оставляет письма, но Исайя не стал бы так — аккуратно, ровно, на видное место. Он повертел конверт в руках, разглядывая его со всех сторон. Никаких признаков — ни имени, ни адреса, ни пометки. Только плотная бумага, бечёвка, завязанная простым, но аккуратным узлом, и что-то внутри, что угадывалось на ощупь — плоское, твёрдое, похожее на лист. Он развязал бечёвку, развернул бумагу, и сердце его замерло на секунду. Портрет. Его портрет. Нарисованный карандашом, тонко, точно, с такой любовью к деталям, что он узнал каждую чёрточку, каждую тень, каждую складку на лице. Кепка, надвинутая на лоб, глаза, смотрящие куда-то в сторону, губы, которые он видел в зеркале каждое утро, — всё было здесь, на этом листе, и в правом углу стояла маленькая буква «П» с изящным завитком. Она, — понял он сразу. По почерку, по тому, как выведена эта буква, по той тщательности, с которой сделан каждый штрих. Он узнал бы её работу из тысячи — ту же руку, что рисовала лошадь на стене его паба, ту же, что выводила аккуратные строчки в его письмах. Он смотрел на портрет, и в груди у него разливалось что-то тёплое, почти болезненное, то, что он глушил алкоголем все эти недели, не давая себе признаться. Она рисовала его. Все эти вечера, когда он думал, что она просто работает, просто пишет письма, просто сидит в своей комнате и спит, — она рисовала его. По памяти. Всматривалась в его лицо, запоминала, возвращалась домой и переносила на бумагу. И принесла сюда, оставила на тумбочке, пока он спал, не сказав ни слова, не ожидая благодарности. Зачем? — спросил он себя, но ответа не было. Или был, но он боялся себе в нём признаться. Он не злился. Удивительно, но злости не было совсем — ни на то, что она зашла в его комнату без спроса, ни на то, что осмелилась нарисовать его, ни на то, что теперь этот портрет лежал перед ним. Было тепло. Было приятно. Было то, чего он не чувствовал уже очень давно, — чувство, что кто-то видит его не как хозяина, не как Шелби, не как того, кого боятся, а просто как человека. Он сидел, глядя на портрет, и думал о том, что нужно что-то сказать. Нельзя оставить это без ответа. Нельзя сделать вид, что ничего не случилось. Но что говорить? Как сказать, чтобы она не испугалась, не замкнулась, не решила, что он злится или что ему всё равно? Он зашёл в кабинет, где они сидели вдвоём — Исайя за своим столом, она за своим. Оба подняли головы, когда он вошёл. — Исайя, ты свободен, — сказал он, не глядя на неё. — Закроешь паб сегодня. Исайя кивнул, собрал бумаги, вышел. Она осталась одна, сидя за своим столом, с карандашом в руке. Дюк видел, как её плечи напряглись, как она смотрит на него, не понимая, что будет дальше. — Зайди минут через пять, — сказал он и вышел, не дожидаясь ответа. --- Полли смотрела на закрывшуюся дверь, и сердце её колотилось где-то в горле, и руки дрожали. Он видел. Он знает. Он хочет поговорить. Он будет ругаться. Он скажет, что ты переступила границу. Она приготовила чистый лист, заточила карандаш, положила его рядом, готовясь к самому худшему — к выговору, к тому, что он скажет, что её помощь больше не нужна. Она знала, что выдержит это. Она выдержала голод, выдержала войну, выдержала его равнодушие, выдержит и это. Только бы не разреветься. Она постучала и вошла, не дожидаясь ответа, потому что ждать было выше её сил. Он сидел за столом, портрет лежал перед ним, и она увидела его — свой рисунок, свою работу, свою тайну — и у неё перехватило дыхание. — Садись, — сказал он, и она села в кресло напротив, положив лист и карандаш на колени, не поднимая глаз. Он молчал. Она молчала. Тишина в комнате была такой плотной, что, казалось, они могли бы задохнуться в ней. Полли сидела, чувствуя, как его взгляд скользит по её лицу, по её рукам, по карандашу, который она сжимала так, что костяшки побелели. — Пиши, — сказал он наконец и начал диктовать. Она писала, не поднимая головы, и слова, которые он произносил, были обычными, деловыми, не имеющими никакого отношения к тому, что происходило между ними. Она вывела последнюю строчку, положила карандаш. — На этом всё, — сказал он. Полли подняла глаза, удивлённая. Всё? Он вызвал меня, чтобы продиктовать письмо, которое мог бы написать Исайя? Он заставил меня ждать, тревожиться, бояться — ради этого? Она встала, чувствуя, как внутри неё поднимается недоумение, смешанное с облегчением. Сделала несколько шагов к двери и остановилась в центре комнаты, чувствуя, что не может уйти, не может сделать этот последний шаг, не может оставить всё как есть, потому что если она уйдёт сейчас, то никогда не узнает, что он думает, что он чувствует, видел ли он, понял ли, принял ли. Она стояла, глядя на него, и ждала. Дюк смотрел на неё, и в его голове крутились слова, которые он хотел сказать, но не знал, как. Он не умел говорить о таких вещах. В его мире не было места для благодарности, для нежности, для того, чтобы сказать женщине, что её рисунок заставил его сердце биться чаще, чем любая опасность. Но он должен был что-то сказать. Не мог отпустить её вот так, в этом напряжении, в этом страхе, который он видел в её глазах. — Я видел рисунок, — начал он, и голос его прозвучал глухо. — Хорошо получилось. Она покраснела. Он видел, как краска заливает её щёки, шею, и в этом румянце было что-то такое, от чего его собственное сердце забилось быстрее. — Зачем тебе это? — спросил он, и в его голосе не было злости, только тихое, почти растерянное любопытство. Она молчала. Стояла, опустив голову, сжимая пальцы, и не могла вымолвить ни слова. В горле пересохло, и она боялась, что если скажет, голос дрогнет, и он увидит, как сильно она боится. — Ты не понимаешь, кто я, — сказал он, и в этих словах прозвучало не предупреждение, не попытка отстранить её, а что-то другое — усталость человека, который привык, что его боятся, и не знает, что делать с тем, кто не боится. Полли подняла голову. Посмотрела на него — на его лицо, на его глаза, в которых она увидела не холод, не приказ, не высокомерие, а то, чего не ожидала: растерянность. Дюк Шелби, который всегда знал, что сказать, который никогда не сомневался, стоял перед ней и ждал её ответа, и в его взгляде было что-то такое, от чего её страх начал таять. Она сделала шаг к нему, привстала на носки и поцеловала его. Коротко, легко, просто коснулась губами его губ, не спрашивая разрешения, не зная, что будет дальше. Он позволяет мне самой решать? — подумала она. Дюк замер на секунду. Её губы были тёплыми, мягкими, и в этом коротком, почти робком поцелуе было столько того, что она не сказала, что у него перехватило дыхание. Она не боится, — понял он.  Его рука легла на её талию, притягивая ближе. Он чувствовал, как её пальцы дрожат, когда она касается его плеч, как она напряжена, но не от страха — от того, что происходит между ними, от того, что они оба ждали так долго. Другая рука скользнула к её лицу, пальцы коснулись щеки, подбородка, замерли. Он целовал её не спеша, не настойчиво, позволяя ей привыкнуть, и чувствовал, как её пальцы скользят в его волосы, перебирая их, как она выдыхает в поцелуй, и этот выдох говорит ему больше, чем любые слова. Полли обвила его руками, чувствуя, как его спина напряжена под её пальцами, как он сдерживает себя, не торопит, не командует. Он не пытался взять контроль, не пытался быть тем, кем был для всех, — просто держал её, прижимал к себе, и она чувствовала, как его сердце бьётся так же сильно, как её. Она прижималась к нему, и в этом поцелуе не было спешки, не было требований, было только то, что они оба прятали так долго, что уже забыли, как это — не прятать. Его пальцы перебирали её волосы, распущенные, рассыпавшиеся по плечам, и она чувствовала, как он дышит, как его дыхание смешивается с её дыханием, как мир вокруг них перестаёт существовать. Они стояли посреди комнаты, где пахло табаком и бумагой, и на столе лежал её портрет, который она нарисовала для него, и это был самый дорогой подарок в его жизни, хотя он никогда не признался бы в этом вслух. Но сейчас, когда она была в его руках, когда её губы отвечали на его поцелуй, когда её пальцы перебирали его волосы, он понял, что всё, что было до этого, не имело значения. Имело значение только то, что происходит сейчас, и то, что будет после. Когда они оторвались друг от друга, Полли не отпустила его. Она прижалась к нему, уткнувшись лицом в его плечо, и чувствовала, как его руки обнимают её, как он гладит её по спине, медленно, успокаивающе. Она стояла так, слушая его дыхание, чувствуя тепло его тела, и не хотела, чтобы этот момент заканчивался. Но где-то внизу послышался шум — кто-то из посетителей громко засмеялся, кто-то передвинул стул, и звуки из паба напомнили ей, что уже поздно, что за окном давно стемнело, что пора идти. — Мне пора, — сказала она тихо, не поднимая головы. Он не ответил сразу. Его руки на её спине замерли, и она почувствовала, как он напрягся, словно не хотел отпускать. Потом он отстранился, посмотрел на неё, и в его глазах она увидела то, что заставило её сердце забиться чаще, — не приказ, не разрешение, а что-то тёплое, почти нежное, то, чего она никогда в них не видела. — Провожу, — сказал он. Она хотела отказаться — не потому, что не хотела, а потому, что боялась, что это слишком, что она и так уже взяла больше, чем смеяла надеяться, — но когда он взял её пальто с вешалки и подал ей, она поняла, что отказаться от такого нельзя. Она надела пальто, застегнула пуговицы, поправила воротник, и они вышли в коридор, спустились по лестнице, прошли через паб, где сегодня было тихо и почти пусто. На улице было прохладно. Декабрьский воздух обжигал лёгкие, и звёзды над Бирмингемом горели холодно, отчётливо, как лампы в окнах домов, которые уцелели после войны. Они шли молча, и это молчание не было тяжёлым или неловким — в нём было что-то такое, что не требовало слов. Она смотрела под ноги, переступая через трещины в асфальте, а он шёл рядом, и его рука иногда касалась её руки, но он не брал её за руку, не торопил события, просто был рядом. Когда они подошли к её дому, в окнах горел свет. Хозяйка ещё не спала, и этот жёлтый, тёплый свет падал на улицу, на ступеньки, на них, стоящих у входа. Полли остановилась, повернулась к нему, и они посмотрели друг на друга. Ни она, ни он не умели говорить тёплых речей. Она не знала, как сказать ему то, что чувствовала, чтобы это не звучало глупо или слишком громко. Он не знал, как сказать ей, что этот вечер был самым важным в его жизни, чтобы это не прозвучало как пустая фраза. Они стояли, и тишина между ними была красноречивее любых слов. Она привстала на носки и поцеловала его в щеку. Коротко, легко, так же, как в первый раз, но теперь в этом поцелуе было не только признание, но и обещание. — Спокойной ночи, Дюк, — сказала она, и голос её прозвучал тихо, почти шёпотом. Она развернулась и пошла к входной двери, чувствуя, как он смотрит ей вслед. На пороге она обернулась — он стоял на том же месте, руки в карманах пальто, кепка надвинута на лоб, и в его глазах, даже в полумраке, она увидела то, что заставило её улыбнуться. — Спокойной ночи, — сказал он, и она вошла в дом, чувствуя, как его голос остаётся с ней, как тепло разливается по груди, как сердце бьётся ровно, спокойно, как не билось уже очень давно. Она поднялась к себе в комнату, села на кровать, глядя на пустой стол, на карандаши, которые лежали там, где она их оставила, и думала о том, что сегодня случилось то, чего она не смела надеяться. Он поцеловал её. Он проводил её до дома. Он сказал «спокойной ночи», и это было больше, чем любые слова, которые он мог бы произнести. Она легла, натянула одеяло и закрыла глаза, и перед ними всё ещё стоял он — на улице, у её дома, с руками в карманах, с кепкой на голове, смотрит ей вслед, и в его глазах то, что она никогда не забудет. А он стоял у её дома ещё несколько минут, глядя на окно, в котором зажёгся свет, на её тень, которая мелькнула за занавеской, и думал о том, что сегодня он сделал то, чего никогда не делал, — не взял, не приказал, не потребовал. Он просто был рядом. И она выбрала его. Не потому, что он Шелби, не потому, что он может дать ей деньги или защиту, а просто потому, что он — это он. Он развернулся и пошёл обратно, и шаги его были легче, чем утром, и в груди было тепло, и он не понимал, что с ним происходит, но знал, что это чувство он не променяет ни на какие деньги и ни на какую власть.