Стальное сердце

Глава 9. Нежность зверя. До нового года оставалось меньше месяца, но Полли не знала, сколько именно — дни слились в одну череду, отмеченную только его присутствием или его отсутствием. На следующий день после того, как он впервые поцеловал её, а потом проводил до дома и сказал «спокойной ночи», она пришла на работу с замиранием сердца, не зная, что её ждёт. Он сидел в кабинете, разбирал бумаги, и когда она вошла, поднял глаза, кивнул и снова опустил их в папку. Ни слова о вчерашнем, ни взгляда, который она ждала, ни намёка на то, что между ними что-то изменилось. Она смотрела на него во все глаза, пытаясь уловить хоть что-то — тень улыбки, задержавшийся взгляд, движение, которое сказало бы ей, что он помнит, что для него это было так же важно, как для неё. Но он был спокоен, собран, как всегда, и она не могла прочитать в его лице ничего. Может быть, для него это ничего не значило? — думала она, перебирая бумаги, и от этой мысли у неё сжималось сердце. Может быть, я просто придумала всё? К обеду она перестала смотреть. Просто работала, как работала всегда, и ждала. Не знала, чего именно, но знала, что если он захочет, он позовёт. И он позвал. — Зайди ко мне, — сказал он, проходя мимо её стола, и голос его прозвучал ровно, как всегда, но она уже знала: когда он говорит так, значит, Исайю отправят домой, и они останутся вдвоём. Так и случилось. Дюк отпустил Исайю раньше обычного, а когда тот ушёл, сказал, поворачиваясь к ней: — На сегодня паб закрыт для всех. Строго прозвучало, по-хозяйски, но она уже привыкла к его манере говорить даже о том, что предназначено только для них, как о приказе. Она поднялась к нему в комнату, как делала это уже много раз, и подошла к окну, глядя на улицу, где уже зажигались первые фонари. Стрельба началась внезапно — не налёт, не сирены, не взрывы, а сухая, резкая перестрелка где-то в соседнем квартале. Полли вздрогнула, инстинктивно отшатнулась от окна, и в тот же миг почувствовала его руку на своём плече. Дюк оказался рядом раньше, чем она успела понять, что он двинулся с места, и его пальцы сжали её плечо не больно, но крепко, отводя от окна, прижимая к стене, заслоняя собой. — Подожди, — сказал он, и голос его был спокоен, хотя она чувствовала, как напряжены его мышцы под рубашкой. Она замерла, чувствуя его руку, его близость, его дыхание где-то над своей головой. Стрельба продолжалась — очередь, потом другая, потом крики, — но здесь, в этой комнате, прижатая к стене его телом, она не боялась. Она слушала, как бьётся её сердце, и пыталась понять, бьётся ли его так же сильно или он всегда спокоен, когда рядом свистят пули. Он стоял, не двигаясь, и только когда стрельба стихла, когда в тишине остались только крики где-то вдалеке и вой полицейской сирены, он отпустил её, отступил на шаг и посмотрел на неё — быстро, оценивающе, как смотрят, проверяя, всё ли в порядке. — Всё, — сказал он и кивнул на стол. — Садись. Она села, открыла тетрадь, взяла карандаш, и он начал диктовать. Слова были сухими, деловыми, но она писала медленно, растягивая каждую строчку, потому что знала: когда письма закончатся, он отпустит её, и этот вечер, который она ждала целый день, закончится, а она не хотела, чтобы он заканчивался. Письма закончились. Она закрыла тетрадь, положила карандаш, и они остались сидеть в тишине — она у окна, перебирая бумаги, которые уже перебрала трижды, он куря на краю кровати. Оба знали, что это просто повод быть рядом, что ни писем, ни бумаг не нужно, что они могли бы разойтись по домам ещё час назад, но никто не уходил. Она не выдержала первой. Встала, подошла к нему и села рядом, на край кровати, так близко, что чувствовала тепло его тела. Он затянулся, выпустил дым, и она, не думая, положила голову ему на плечо. Простое, тихое движение, в котором было столько нежности, что у неё самой перехватило дыхание. Она закрыла глаза, чувствуя, как его плечо — твёрдое, живое — принимает тяжесть её головы, как его дыхание становится чуть глубже. Он потушил сигарету. Движение было медленным, осторожным, и она подумала, что он, наверное, ждёт чего-то, думает, что это предложение на что-то большее. Она почувствовала, как напряглось его тело, как он замер, не зная, что делать — отстраниться или принять. Но потом он посмотрел на неё, на её закрытые глаза, на её лицо, спокойное, расслабленное, и понял, что она не ждёт ничего, кроме этого. Она просто хочет быть рядом. Он не стал ничего предпринимать. Остался сидеть, позволил ей лежать на его плече, и в этой тишине, в этом молчании было что-то такое, чего не было раньше. Не страсть, не обещание, а что-то глубже — доверие, покой, то, что он не умел называть, но чувствовал всем телом. — Мне хорошо с тобой, — сказала она тихо, не открывая глаз. Он молчал. Она уже привыкла, что он редко отвечает на такие слова, что он не умеет говорить о том, что чувствует, что его язык — это действия, а не слова. Она знала, что он слышит, знала, что понимает, и этого было достаточно. Они сидели так долго, что за окном погасли последние огни, и комната погрузилась в полумрак, освещённый только тусклым светом уличного фонаря. Когда слабость, которая была такой сладкой, начала превращаться в сонливость, она заставила себя открыть глаза, выпрямиться, встать. Он не удерживал её, не спрашивал, зачем она уходит, просто наблюдал, как она поправляет кофту, убирает волосы, собирает тетради. — Мне пора, — сказала она, и он встал, накинул ей на плечи пальто — так же, как вчера, как, наверное, будет делать всегда, потому что это было его способом заботиться, не произнося ни слова. Сам надел кепку, поправил её привычным жестом, и они вышли в холодный декабрьский вечер. Шли молча, и это молчание было таким же естественным, как их разговоры, — может быть, даже более естественным. У её дома он остановился, и она уже хотела попрощаться, когда он сказал: — Завтра утром зайди ко мне сразу. Не поднимайся в кабинет. Она посмотрела на него, удивлённая. Зайди ко мне — не в кабинет, не к Исайе, не на работу. К нему. В его комнату. Утром. — Я тебе ещё не надоела? — спросила она, и в голосе её прозвучало то, что она хотела сказать шуткой, но вышло почти серьёзно. Он даже улыбнулся — коротко, краем губ, но она увидела эту улыбку, и сердце её забилось быстрее. Он наклонился и поцеловал её в макушку, легко, как целуют то, что дорого, но не хотят спугнуть. Это был их единственный поцелуй за весь вечер, и в нём было больше, чем во всех словах, которые они не сказали. — Пока, — сказала она и пошла к двери, чувствуя, как он смотрит ей вслед, как улыбка не сходит с её лица, как внутри неё разливается что-то тёплое, лёгкое, почти невесомое. Она вошла в дом, поднялась к себе, зажгла свет и подошла к окну. Он стоял внизу, глядя на её окно, и когда свет зажёгся, развернулся и пошёл прочь. Она смотрела ему вслед, пока его фигура не скрылась за поворотом, и думала о том, что, наверное, это и есть счастье — когда тебя ждут, когда ты знаешь, что завтра снова увидишь его, когда он говорит «зайди ко мне» и ты понимаешь, что это значит больше, чем любые признания. --- Утром она вошла в паб, и он был пуст. Только Дюк сидел за стойкой, как в тот первый раз, когда она пришла сюда в надежде на работу, — в майке, с кружкой в руке, расслабленный, почти домашний. Он увидел её, поставил кружку и пошёл за стойку, и она пожелала ему доброго утра, и он ответил, и только потом поймал себя на мысли, что она приучила его к этим словам — «доброе утро», «спокойной ночи», «хорошего дня», — к тем простым вещам, которых в его жизни не было до неё. Он достал из-за стойки две пироженки — маленькие, аккуратные, в бумажных розетках, — поставил их перед ней и налил чашку чая. Полли смотрела не на угощение, а на него. Он мялся, чувствуя её взгляд, и наконец сказал, чуть отрывисто, как будто это стоило ему усилий: — Приятного аппетита. Она улыбнулась, и в этой улыбке было что-то такое, от чего он отвернулся к стойке, делая вид, что перебирает бутылки, хотя она знала, что он уже перебрал их сотню раз за это утро. — А ты? — спросила она. — Я уже позавтракал, — ответил он, не оборачиваясь. Пироженки были маленькими, но вкусными — нежное тесто, сладкая помадка, и она расправилась с ними минут за пять, чувствуя, как тепло разливается по телу не только от чая. Потом она встала, отнесла тарелку в раковину, где со вчерашнего дня ещё никто не мыл посуду, и подошла к зеркалу, висящему в коридоре, проверить, всё ли в порядке с лицом. Веснушки, карие глаза, кудряшки, которые выбились из пучка, — она убрала их привычным жестом и вернулась к стойке, где Дюк всё ещё перебирал бутылки. — Дюк, — позвала она, и он обернулся. — Спасибо, — сказала она, и замолчала, глядя на него, и в её взгляде было столько ожидания, что он не мог не понять. Он шагнул к ней, наклонился и поцеловал её. Думал, что поцелует быстро, коротко, как вчера в макушку, — просто чтобы она знала, что он помнит, что это не закончилось, что это только начинается. Но когда её губы коснулись его губ, он почувствовал, как её рука легла на его руку, а другая — на его плечо, на край майки, и в этом прикосновении не было ничего вызывающего, ничего настойчивого, но оно жгло сквозь ткань, будило в нём что-то, что он старался держать под контролем. Он целовал её дольше, чем собирался, и когда оторвался, она смотрела на него снизу вверх, и в её глазах было столько света, что он не знал, куда деться от этого взгляда. — Хорошего дня, — сказала она, и голос её прозвучал чуть сбивчиво, и она улыбнулась, и он понял, что она говорит это не потому, что хочет уйти, а потому, что не знает, что ещё сказать. Она уже повернулась к лестнице, когда он окликнул её. — Полли. Она обернулась. — Сегодня ты работаешь до пяти, — сказал он. — Паб закрывается. У нас не будет времени. Она вздохнула — не тяжело, а скорее с сожалением, с той лёгкой грустью, которая бывает, когда хороший вечер подходит к концу. — Завтра будет, — сказала она и поднялась наверх. --- Так прошло ещё несколько вечеров. Они сидели в его комнате, он диктовал письма, которых никто не ждал, она писала, медленно, растягивая каждую строчку, а потом они молчали — он курил, она сидела рядом, положив голову ему на плечо, или перебирала бумаги, которые не нужно было перебирать, и это молчание было самым дорогим, что у них было. Он не требовал от неё большего, не пытался перевести их близость на тот уровень, которого, наверное, ждал бы любой другой мужчина на его месте. Он просто принимал то, что она давала, и давал то, что мог, — своё присутствие, свою защиту, свою тишину. Теперь она замечала в нём то, чего не видела раньше. Как он иногда устало трёт переносицу, когда думает, что никто не видит. Как его руки — грубые, с мозолями, с пальцами, которые могли быть и жёсткими, и неожиданно нежными, — осторожно перелистывают бумаги, которые она разложила на его столе. Как он смотрит на её портрет, когда заходит в комнату, и в его взгляде есть что-то, чего она не видела раньше, — не гордость, не любование собой, а что-то другое, почти удивление: кто-то видит его таким, каким он себя не знает. Она начала оставлять ему маленькие знаки внимания, которые никто, кроме него, не заметил бы. Заточенные карандаши на его столе, чистая пепельница, новая папка для писем, которые он чаще всего просил написать. Он ничего не говорил, но она знала, что он замечает, потому что на следующий день карандаши были израсходованы, пепельница полна окурков, а папка стояла на видном месте, и в ней были новые письма, которые она писала для него. Сегодня вечером, когда она вошла в его кабинет, чтобы положить очередное письмо, он сидел на кровати, глядя в окно. Она положила папку на стол и уже хотела уйти, когда он сказал: — Ты зачем это делаешь? Вопрос застал её врасплох. Она замерла, не зная, что ответить, а потом села рядом, на край кровати, как делала это уже много раз, и уткнулась лицом ему в плечо. — Это просто знаки внимания, — сказала она тихо и обняла его за талию, прижимаясь ближе. — Я хочу, чтобы тебе было хорошо. Чтобы ты знал, что я… — она не закончила, потому что слова были слишком громкими, а тишина — слишком красноречивой. Он не ответил, но его рука легла на её руку, пальцы сжались, и она поняла, что он всё понял, как понимал всегда, когда она не договаривала. Они сидели так, когда он заговорил снова. — Мне нужно уехать, — сказал он, и голос его был ровным, спокойным, но она почувствовала, как напряглось его тело. — Дня на четыре. Дела, которые нужно уладить. Я и проверенные люди. Она подняла голову, посмотрела на него. Его лицо было спокойным, но она уже научилась читать в нём то, что он прятал, — напряжение, сосредоточенность, что-то ещё, что она не умела называть, но что заставляло её сердце сжиматься от страха. — В это время, — продолжал он, и в его голосе появилась та жёсткость, которая была у него, когда он говорил о делах, — ты будешь сидеть дома. Не выходить в многолюдные места, не появляться там, где тебя могут заметить. Он протянул ей деньги — несколько купюр, свёрнутых в пачку, — и она взяла их, не считая, и спрятала в карман юбки. — Купишь краски, — сказал он. — И сиди дома. Никуда не выходи. Она молчала. Смотрела на него, на его руки, на его лицо, и в голове у неё было пусто и шумно одновременно. Ему грозит опасность. Он уезжает, и не говорит, куда, и не говорит, зачем, и не говорит, вернётся ли. Он ждал. Ждал, что она скажет хоть слово, хоть что-то, что покажет, что она понимает, что она не боится, что она… Она молчала, и это молчание было тяжелее любых вопросов. Он встал первым, протянул ей пальто, и она надела его, не глядя на него, не зная, что сказать, потому что всё, что она хотела сказать, было слишком большим для слов, а то, что можно было сказать, было слишком маленьким. Они вышли на улицу. Шли молча, и он чувствовал её грусть — она не плакала, не жаловалась, но он чувствовал её так же остро, как если бы она кричала. Он не знал, что сказать, чтобы утешить её, потому что не умел утешать, и знал, что любые слова сейчас будут ложью — он не мог обещать, что всё будет хорошо, не мог обещать, что вернётся, не мог обещать ничего, кроме того, что сделает всё, чтобы вернуться. У её дома они остановились. Она смотрела на него, и в её глазах была такая тоска, что он почувствовал, как что-то сжимается у него в груди. — Береги себя, пожалуйста, — сказала она, и голос её дрогнул, но она справилась. — Я буду тебя ждать. Она вцепилась в него, приподнялась на носки и поцеловала — сильно, жадно, как в последний раз, вкладывая в этот поцелуй всё, что не сказала, весь страх, всю любовь, всю надежду, которая была больше страха. Он ответил, прижимая её к себе, и чувствовал, как её пальцы сжимают его плечи, как она не хочет отпускать, как она боится, что если отпустит, то больше никогда не увидит его. Потом она оторвалась, прижалась к его груди, и он обнял её, чувствуя, как её сердце колотится в такт с его сердцем, и думал о том, что никогда, ни с одной женщиной он не чувствовал того, что чувствует сейчас, — не желания, не страсти, а что-то другое, что было важнее всего этого. — Всё будет хорошо, — сказал он, и это было единственное, что он мог ей обещать. Она отстранилась, посмотрела на него, и улыбнулась — не той улыбкой, которую он видел утром, а другой, грустной, но светлой, и сказала: — Пока. Не «прощай», не «до свидания», а просто «пока», как будто он уходит ненадолго, как будто она не боится, как будто она верит, что он вернётся. Она развернулась и пошла к двери, и он стоял, глядя ей вслед, и ждал, пока зажжётся свет в её окне. Свет зажёгся. Он постоял ещё минуту, глядя на её окно, на её тень, которая мелькнула за занавеской, и только потом развернулся и пошёл прочь. В груди у него было что-то тяжёлое, тёмное, что он не хотел называть, но что было похоже на тоску. Он не стал разжигать это чувство, не дал ему разрастись, потому что если бы позволил себе сейчас думать о ней, о том, как она стояла у двери, сжимая в руке ключ, и смотрела на него, и улыбалась, и говорила «пока», он, наверное, не смог бы уехать. Он закурил, глубоко затянулся и пошёл быстрее, оставляя за спиной её дом, её окно, её свет, её улыбку, её «пока», которое звучало в его голове громче, чем любые обещания.