Стальное сердце

Глава 10. Портрет ожидания. Рано утром, когда Бирмингем ещё только просыпался и первые лучи солнца едва пробивались сквозь пелену утреннего тумана, Полли уже шла по пустым улицам. Она вышла из дома затемно, не потому, что ей нужно было в магазин за красками — магазин мог подождать, — а потому, что боялась признаться себе: она вышла так рано в надежде увидеть его. Он сказал, что уезжает сегодня. Дня на четыре. Дела, которые нужно уладить. Она не знала, в какой час он отправится в путь, не знала, успеет ли застать его, если придёт в паб сейчас, или уже опоздает, или он уехал затемно, чтобы вернуться затемно, и она пройдёт мимо его комнаты, где уже никого не будет. Но она не могла сидеть дома, когда был хоть малейший шанс увидеть его на улице, услышать знакомый шаг, почувствовать его взгляд на себе — в последний раз перед тем, как он уедет. Улицы были пусты. Декабрьский холод обжигал щёки, и она куталась в своё старое пальто, которое грело плохо, но другого у неё не было. Она шла быстро, почти бегом, и в голове у неё было пусто и шумно одновременно. Может быть, он ещё не уехал. Может быть, я застану его. Может быть, он тоже выйдет рано, и мы столкнёмся, и я скажу ему что-то важное, или ничего не скажу, просто посмотрю, и он поймёт, что я пришла проститься. Паб был закрыт. Она подёргала дверь — заперто. Обошла здание, заглянула в окна — пусто, темно, никого. Его комната наверху была тёмной, и она стояла, глядя на это тёмное окно, и чувствовала, как внутри неё всё сжимается от мысли, что она опоздала. Что он уехал, пока она спала, пока думала о нём, пока считала минуты до утра, и теперь она стоит здесь, на пустой улице, и не знает, когда увидит его снова. Она постояла ещё минуту, глядя на тёмное окно, потом развернулась и пошла в магазин за красками. Не потому, что краски были нужны срочно, а потому, что нужно было чем-то занять руки, чем-то заполнить эти дни, пока его нет. Пока он не вернётся. В магазине было пусто и тихо. Продавец, пожилой мужчина с седыми усами, посмотрел на неё с любопытством — такая ранняя посетительница, девушка с красными от холода щеками, с глазами, которые смотрели куда-то сквозь него, — но ничего не спросил. Она выбирала краски долго, придирчиво, перебирая баночки, сравнивая оттенки, и он терпеливо ждал. Голубой — тот самый, который в его глазах становился то тёмным, как осеннее небо, то светлым, почти прозрачным, когда на него падал свет. Охру, чтобы передать цвет его кожи, тёплый, с лёгкой золотинкой, которую она замечала только когда он стоял у окна. Белую, чёрную, коричневую — для теней, для волос, для кепки, которую в этот раз она решила не рисовать. Она хотела нарисовать его таким, каким видит, когда они остаются вдвоём, — без кепки, в майке, с кудряшками, которые выбиваются и падают на лоб, расслабленным, почти домашним. Тем, кого никто, кроме неё, не видит. Холст она взяла вдвое больше прошлого рисунка — не потому, что он был нужен такой большой, а потому, что хотела, чтобы портрет занял всё её внимание, все эти дни, пока его нет, чтобы некогда было думать, считать часы, вслушиваться в шаги за дверью. Дома она поставила холст на стул у окна, разложила краски на столе, налила воду в банку и только тогда позволила себе сесть и посмотреть на пустой белый прямоугольник, который ждал, чтобы она наполнила его им. Она взяла кисть, обмакнула в краску, но не начала — просто смотрела на холст и думала о том, что он сейчас далеко, что он уехал, и что она не знает, где он, не знает, что с ним, не знает, вернётся ли. Он вернётся, — сказала она себе, и это было не убеждение, а молитва. — Он обещал. Он сказал, что всё будет хорошо. Я должна верить. Она начала рисовать в тот же день и не могла остановиться. С утра до вечера она сидела у окна, и свет, который менялся от холодного утреннего до золотого дневного и тёплого вечернего, ложился на холст, и она чувствовала, как под её руками рождается что-то, что было важнее всего, что она делала до этого. Она писала его лицо — линию скул, изгиб бровей, тень под нижней губой, которая появлялась, когда он хмурился. Она писала его волосы — тёмные, непослушные, те, которые она перебирала пальцами в тот вечер, когда он впервые поцеловал её. Она писала его глаза — голубые, такие яркие на холсте, что у неё самой перехватывало дыхание, и она смотрела на них, и ей казалось, что он смотрит на неё оттуда, с полотна, и ждёт, когда она закончит. На второй день она вышла купить еды — хлеба, молока, немного печенья для хозяйки и её детей. Хозяйка встретила её в коридоре, и Полли протянула ей свёрток, и женщина улыбнулась, и дети выбежали из комнаты, чтобы поблагодарить, и она погладила старшую девочку по голове и пообещала, что нарисует ей новую картинку, когда закончит работу. Ей было хорошо здесь, в этой маленькой комнате, где её ждали, где она могла рисовать, где она знала, что через четыре дня он вернётся, и она покажет ему портрет, и он увидит, каким она его видит. В тот же день она решила, что нужно купить что-то новое к его возвращению. Не для него — для себя. Кофточку, светлую, чтобы не выглядеть такой же серой, как эти дни без него. Она помнила, что он говорил не выходить лишний раз, но магазин был рядом, и она быстро, она только зайдёт и сразу вернётся. В магазине одежды выбор был невелик — война ещё не кончилась, и тканей было мало, и фасоны были простыми, но она нашла то, что искала: кофточку из тонкой вязаной пряжи, воздушную, почти невесомую, цвета слоновой кости. Она не была слишком дорогой, но и не дешёвой, и Полли долго стояла перед маленьким зеркалом, прикладывая её к себе, представляя, как он увидит её в этой кофточке, и что подумает, и заметит ли вообще. Потом её взгляд упал на заколку — маленькую, из светлого металла, с прозрачным камушком, который переливался на свету. Она была в цвет новой кофточке, и Полли не смогла удержаться. Купила и её. Дома она аккуратно сложила покупки в шкаф, погладила кофточку руками, представляя, как наденет её в тот день, когда он вернётся, и пойдёт в паб, и он увидит её, и, может быть, скажет что-то, или просто посмотрит, и она поймёт, что он заметил. На третий день портрет был почти готов. Не хватало только теней, только последних штрихов, только того, чтобы добавить глубины глазам, которые уже смотрели с холста так, что она не могла отвести взгляд. Она работала до темноты, пока свет за окном не погас окончательно и ей не пришлось зажечь лампу, чтобы закончить. Когда последний мазок лёг на место, она отодвинулась, посмотрела на портрет и улыбнулась. Он получился. Живой, яркий, с этими удивительными голубыми глазами, которые она писала дольше всего, потому что хотела передать их цвет точно, до мельчайшего оттенка. Он смотрел с холста спокойно, чуть прищурившись, и в этом взгляде было что-то такое, от чего у неё сжималось сердце. Она посмотрела на календарь, который висел на стене, — ещё один день без него. Три дня прошло, остался последний. Он сказал — дня на четыре. Значит, завтра или послезавтра. Она надеялась, что завтра. Надеялась, что успеет закончить портрет, упаковать его, принести в паб, спрятать, чтобы он не увидел раньше времени, а потом подарить — на Новый год, который был через несколько дней. Она надеялась встретить этот новый год с ним, как они встречали эти вечера — вдвоём, в тишине, в которой было больше, чем в любых словах. Она завернула портрет в плотную бумагу, перевязала бечёвкой и поставила в угол комнаты, подальше от чужих глаз. Завтра она отнесёт его в паб, спрячет за шкафом в кабинете, где никто не найдёт, и будет ждать. Ждать, когда он вернётся. --- Сутки тянулись бесконечно. Она не спала почти всю ночь, ворочаясь в кровати, прислушиваясь к каждому звуку на улице, к каждому шагу, который мог быть его шагом, к каждому стуку в дверь, который мог быть им. Но ночь прошла тихо, и утро наступило серое, холодное, и она лежала, глядя в потолок, и считала часы. Сегодня. Он сказал — дня на четыре. Сегодня — четвёртый день. Он должен вернуться сегодня. Она встала рано, оделась, взяла свёрток с портретом, крепко прижала к груди и вышла на улицу. Бирмингем только просыпался — молочный туман стелился по мостовой, фонари ещё горели, и редкие прохожие спешили по своим делам, кутаясь в воротники. Она шла быстро, почти бегом, и сердце её колотилось где-то в горле, и она не знала, чего боится больше — что он не вернулся или что вернулся и она опоздала, что он устал, что ему не до неё, что он забыл, что обещал вернуться. Паб был открыт. Она толкнула дверь и вошла, и первое, что она увидела, — пустой зал, стулья, составленные на столы, бармена, который протирал стойку, и никого больше. Ни его, ни Исайи, ни знакомых лиц, которые могли бы сказать ей, что он вернулся, что он здесь, что он ждёт её наверху. Она прошла в кабинет, как мышка, стараясь не шуметь, не привлекать внимания. Там было пусто. Столы стояли на своих местах, бумаги были разложены так, как она оставила их в тот вечер, когда он сказал ей, что уезжает, и в воздухе пахло пылью и запустением, как будто здесь никого не было уже давно. Она спрятала портрет за шкафом — там, где его никто не найдёт, — и села за свой стол, положив руки перед собой. Ждала. Смотрела на дверь, за которой должен был появиться он, и слушала, как тикают часы на стене, отсчитывая минуты, которые тянулись медленно, как капли дёгтя. Внизу слышались голоса — бармен разговаривал с кем-то, кто-то вошёл, заказал выпить, потом вышел. Но наверх никто не поднимался. Она ждала до обеда, и каждый скрип половиц заставлял её сердце замирать, каждый шаг в коридоре — оборачиваться, но дверь не открывалась, и его всё не было. К обеду она поняла, что сегодня он не приедет. Или приедет поздно, когда она уже уйдёт, или не приедет вовсе, или приедет и уедет снова, или что-то случилось, и она не знала, и не могла узнать, и не у кого было спросить. Что делать с работой? — думала она, глядя на пустой стол. — Я не знаю, что делать. Нет бумаг, нет писем, нет его. Я просто сижу здесь и жду, и не знаю, сколько ещё ждать. Она просидела до вечера, пока за окном не стемнело и бармен внизу не начал выключать свет. Потом она встала, собрала портфель, надела пальто и вышла. Никто её не остановил, никто не спросил, почему она уходит так поздно, почему она сидела здесь весь день, если не было работы. Она вышла на улицу, и холодный декабрьский воздух обжёг лицо, и она пошла домой, быстро, почти бегом, не оглядываясь, не надеясь, что он появится из-за угла и окликнёт её. Дома она заперла дверь, прислонилась к ней спиной и закрыла глаза. В комнате было темно, и только свет уличного фонаря пробивался сквозь занавески, ложась на пол жёлтыми полосами. Она стояла, слушая, как бьётся её сердце, и думала о том, что завтра — пятый день. Послезавтра — шестой. Она не знала, сколько ещё ждать, не знала, вернётся ли он вообще, не знала, что с ним, и это незнание было хуже голода, хуже холода, хуже всего, что она пережила в этой войне. Она подошла к окну, посмотрела на улицу, где никого не было, и подумала о том, что в календаре осталось четыре дня до Нового года. Четыре дня, чтобы он вернулся. Четыре дня, чтобы она надела новую кофточку и заколку, и пришла в паб, и он увидел её, и она подарила ему портрет, и они встретили этот год вместе, как встречали эти вечера — вдвоём, в тишине, в которой было больше, чем в любых словах. Где же ты? — думала она, глядя в тёмное окно, и в голове у неё было пусто и шумно одновременно, и только одна мысль билась где-то на краю сознания: он обещал. Он сказал, что всё будет хорошо. Я должна верить. Я должна ждать. Она легла на кровать, не раздеваясь, натянула одеяло и закрыла глаза. В ушах всё ещё звучали его слова: «Всё будет хорошо», и она повторяла их про себя, как молитву, как заклинание, как единственное, что держало её на плаву в этой темноте, в этом ожидании, в этой пустоте, которую оставил после себя его отъезд. Завтра будет пятый день. Она пойдёт в паб снова. И послезавтра. И каждый день, пока он не вернётся, потому что другого места, где она могла бы ждать его, у неё не было.