Стальное сердце

Глава 11. Свет в окне. Сегодня она проснулась позже. Не от того, что спалось крепко — последние дни она спала урывками, просыпаясь от каждого шороха, от каждого стука за окном, который мог быть его шагами, — а от того, что она так и не сомкнула глаз до самого утра, а когда наконец провалилась в тяжёлую, без снов, темноту, время ускользнуло, и солнце уже стояло высоко, когда она открыла глаза. Она вышла из дома ближе к полудню, и город уже проснулся, но воскресенье делало своё дело — улицы были пустыми, редкие прохожие попадались навстречу, и те спешили по своим делам, не глядя по сторонам. Декабрьский воздух был холодным, но не морозным, и она шла не торопясь, потому что боялась прийти слишком рано и снова увидеть закрытую дверь, тёмные окна, пустоту, которая встречала её последние четыре дня. Она не знала, вернулся ли он. Вчера она просидела в пабе до вечера, в кабинете, где никто не появился, и ушла, когда бармен начал выключать свет. Сегодня она шла снова, как ходила все эти дни, потому что не могла не идти, не могла сидеть дома, когда была хоть малейшая надежда увидеть его. Но с каждым шагом надежда таяла, уступая место холодному, липкому страху, который сидел где-то под рёбрами и шептал: а вдруг он не вернётся? А вдруг с ним что-то случилось? А вдруг он решил, что не хочет тебя видеть? Она подошла к пабу, дёрнула ручку — закрыто. Она так и думала. Воскресенье, паб не работает, Исайи нет, Дюк, наверное, ещё в отъезде, или вернулся и уехал снова, или… Она постояла, глядя в тёмные окна, на которых не было никаких признаков жизни, и почувствовала, как внутри неё всё сжимается. Его нет, — подумала она, и эта мысль была такой острой, что она почти физически ощутила боль. — Он не вернулся. Или вернулся и не хочет меня видеть. Четыре дня прошло, а его всё нет. Она развернулась, чтобы уйти, и в тот же миг увидела его. Он стоял в пятнадцати метрах от неё, руки в карманах пальто, кепка надвинута на лоб, и смотрел на неё — на её замёрзшее лицо, на её старое пальто, на её руки, которые она спрятала в карманы, чтобы согреть, на её глаза, которые смотрели на него с такой надеждой и таким страхом, что у него перехватило дыхание. Он смотрел, и она не знала, сколько он уже стоит, сколько наблюдает за ней, сколько видит, как она дёргает закрытую дверь, как заглядывает в тёмные окна, как разворачивается, чтобы уйти. Она пришла, — подумал он, и в груди у него разлилось что-то тёплое, то самое, что он чувствовал каждый раз, когда видел её после разлуки, только сейчас это чувство было острее, потому что он не видел её четыре дня, потому что он думал о ней каждую ночь, потому что он вернулся и первым делом пришёл сюда, надеясь застать её. — Опять пришла. Даже в воскресенье, даже зная, что паб закрыт. Она пошла к нему быстрым шагом, потом перешла на бег, и он не двинулся с места, только смотрел, как она приближается, как её лицо, ещё секунду назад бледное и испуганное, вдруг оживает, как в глазах появляется свет, который он видел только тогда, когда она смотрела на него. Она обняла его прямо посреди улицы, прижалась так сильно, как будто боялась, что он исчезнет, если она ослабит хватку, и он почувствовал, как её пальцы вцепились в его пальто, как её дыхание сбито, как она не хочет отпускать. — Дюк, с возвращением, — сказала она, и голос её прозвучал глухо, потому что она уткнулась лицом ему в грудь. Она ждала, — понял он, чувствуя, как её тело дрожит от холода или от волнения, или от того, что она наконец отпустила страх, который держал её все эти дни. — Она ждала меня. Она приходила сюда каждый день. Она боялась, что я не вернусь. — Это ты так дома сидишь? — спросил он, и голос его прозвучал без укора, почти мягко, потому что он не хотел, чтобы она думала, что он злится, но и не мог не сказать, что знает — она не сидела дома, она ходила по улицам, она ждала его. Она не ответила, только прижалась ещё крепче, и он почувствовал, как её пальцы сжимают ткань его пальто, и понял, что она не собирается оправдываться, не собирается объяснять, потому что она просто не могла сидеть дома, когда он уехал, и он знал это, и она знала, что он знает. — Мне сказали, ты и вчера ходила по улицам, — продолжал он, и в его голосе не было обвинения, только констатация, и она подняла голову, посмотрела на него, и в её глазах он увидел то, что заставило его сердце забиться быстрее, — не страх, не вину, а что-то другое, что-то, что она не умела прятать. — Я просто зашла в паб, — сказала она, и голос её прозвучал тихо, почти шёпотом. — И просидела там весь день, — добавил он, и она поняла, что он знает всё, что ему рассказали, что кто-то видел её, что он спрашивал, и ей стало стыдно, но не за то, что она ждала, а за то, что не умела ждать тихо, незаметно, так, чтобы никто не заметил. Она подняла голову и долго смотрела на него. В её взгляде было столько того, что она не говорила, — и страх, и надежда, и любовь, и тоска, которую она носила в себе все эти дни. Он смотрел на неё и ждал, испытывая её, проверяя, решится ли она, сделает ли шаг, или опять спрячется за работой, за бумагами, за тихим «хорошего дня». Он ждал, и она чувствовала его ожидание, и знала, что если она не сделает этого сейчас, то, наверное, не сделает никогда. Она привстала на носки и поцеловала его. Её губы, замёрзшие, почти нечувствительные от холода, коснулись его губ, ещё тёплых, живых, и она закрыла глаза, чувствуя, как его дыхание смешивается с её дыханием, как его руки, которые ещё секунду назад были в карманах, ложатся на её спину, притягивая ближе. Она хотела, чтобы этот поцелуй длился вечно, но он оторвался первым, разжимая объятия, и она открыла глаза и увидела, что он смотрит на неё, и в его взгляде было что-то, что заставило её сердце забиться ещё быстрее. Она здесь, — думал он, глядя на её раскрасневшиеся щёки, на её губы, которые ещё помнили его поцелуй, на её глаза, которые смотрели на него так, как никто никогда не смотрел. — Она ждала меня. Она пришла. Она поцеловала меня. На улице, при всех, хотя могла бы просто сказать «до завтра» и уйти. Они пошли рядом. Он, как обычно, засунул руки в карманы, и она, не думая, взяла его под руку, и он почувствовал, как её пальцы сжали его локоть, и посмотрел на неё — она смотрела на него, проверяя его реакцию, боясь, что он отстранится, что уберёт руку, что скажет, что не надо. Он не сопротивлялся. Он чувствовал, как её рука лежит на его руке, и это было странно — идти так, на виду у всей улицы, где его знают, где его боятся, где никто не видел его таким. Но ему было приятно. Или не приятно, а что-то другое, то, что он не умел называть, но что делало его шаги легче, а холод — не таким холодным. Она не боится, — думал он, глядя прямо перед собой, но чувствуя её взгляд. — Она не боится, что кто-то увидит. Она не боится, что подумают. Она просто хочет быть рядом. Он достал ключ, открыл дверь, и они зашли. В пабе было темно и тихо, и она пошла вперёд, к лестнице, а он смотрел ей вслед и думал о том, как она замёрзла — красные щёки, красные пальцы, которые она сжимала в кулаки, пытаясь согреть, и в его груди снова стало тепло, и он подумал, что, наверное, это и есть то, что люди называют скучать. Они поднялись наверх, зашли в кабинет, и она села за свой стол, положив руки перед собой, готовая к работе, хотя знала, что сегодня никто не работает, что она пришла не за этим. — Какие данные вносить в расходы паба? — спросила она, и в её голосе прозвучало то, что она хотела сделать обычным, деловым, но не получилось. — Исайя придёт только завтра, — сказал он, садясь в своё кресло. — Тридцать первого. Сегодня и до Нового года ты свободна. Потом будем считать. Она кивнула, помолчала, потом предложила: — Может, помочь написать письма? — Пока их нет, — ответил он. Она замолчала, и в голове у неё закрутились мысли, одна тревожнее другой. Он не хочет, чтобы я оставалась. Он ищет повод, чтобы я ушла. Он устал от меня. Он понял, что ему не нужна женщина, которая сидит в его кабинете и ждёт, когда он обратит на неё внимание. Четыре дня прошло, он вернулся и даже не позвал меня. Я сама пришла, сама обняла, сама поцеловала. А он… — Тогда я, наверное, пойду, — сказала она, и голос её прозвучал тихо, с лёгкой грустью, которую она пыталась скрыть, но не могла, потому что грусть была слишком большой, чтобы спрятать её в словах. Она встала, уже собираясь надеть пальто, когда он сказал: — Я хочу, чтобы ты помогла мне с новогодним меню. Она замерла, не понимая. — В этом году мы будем встречать праздник здесь, — продолжал он, и в его голосе появилась та лёгкая неловкость, которая бывала у него, когда он говорил о том, что было для него важным, но что он не умел облекать в правильные слова. — Вместе. Если ты не против. Она не уйдёт, — думал он, глядя, как её лицо меняется, как страх и грусть уходят, уступая место чему-то светлому, почти детскому в своей радости. — Она останется. Она будет здесь. Со мной. Она оживилась, и он увидел, как её глаза загорелись, как она снова стала той Полли, которую он знал, — живой, тёплой, настоящей. — Куда идти? — спросила она, и он кивнул на свой стол. — Садись. Она села, открыла тетрадь, взяла карандаш, и он начал диктовать. — Будет не так много человек, — говорил он, глядя в окно, потому что смотреть на неё было слишком трудно, когда она сидела за его столом, с его карандашом, с его тетрадью, и ждала его слов. — Только приближённые. Семья. Она кивнула, записывая, и спросила: — Сколько ориентировочно человек? — Не больше двадцати, — ответил он. Она писала быстро, аккуратно, и он смотрел на её руки, на её пальцы, которые сжимали карандаш, и думал о том, что эти руки рисовали его портрет, эти руки обнимали его на улице, эти руки держали его, когда он целовал её, и что он, наверное, никогда не скажет ей, как много это для него значит. Он закончил диктовать, и она закрыла тетрадь, положила карандаш, и он спросил: — Чем ты занималась, пока меня не было? Она помедлила, и он увидел, как она напряглась, как её пальцы сжались на коленях. — Сидела дома, — сказала она, и он понял, что она врёт, что она хочет сказать что-то ещё, но боится, и не стал настаивать, потому что знал — если ей нужно будет, она скажет сама. — Ничего интересного, — добавила она, и он кивнул, не веря, но принимая. Время шло. Она рассказывала ему о том, что было в городе, пока его не было, о погоде, о том, как шёл снег и таял, о том, что хозяйка купила новую лампу и теперь в её комнате стало светлее. Он слушал, задавал вопросы, и она говорила, и чувствовала, как между ними снова появляется то, что было до его отъезда, — та тишина, в которой не нужно было ничего доказывать, та близость, которая не требовала слов. Она говорила, и он слушал, и думал о том, что её голос — это то, чего ему не хватало все эти четыре дня, и что он, наверное, никогда не скажет ей этого, но будет помнить всегда. Когда начало темнеть, она встала, подошла к нему, села рядом на край кровати и положила голову ему на плечо. — Я скучала, — сказала она тихо, и эти слова вырвались сами собой, без спроса, без разрешения, просто потому, что она больше не могла их прятать. Он молчал, и она уже привыкла, что он редко отвечает на такие слова, что его язык — это действия, а не слова, что он говорит поцелуями, взглядами, прикосновениями, а не признаниями. Но ей хотелось услышать, хотелось знать, что она была не одна в этой тоске, что он тоже думал о ней, что он тоже ждал этой встречи. — Ты хоть вспоминал обо мне? — спросила она, и в её голосе прозвучало то, что она пыталась скрыть, но не могла, — надежда, смешанная со страхом. Он выдохнул, повернулся к ней и поцеловал её, и в этом поцелуе было всё, что он не сказал, — и то, что он вспоминал, и то, что скучал, и то, что думал о ней каждый день, каждую ночь, каждую минуту, когда был вдали от неё. Она оторвалась от него, и он увидел, что её глаза блестят, и понял, что она сейчас заплачет, если он не скажет что-то или не сделает что-то, но она справилась, улыбнулась и встала. — Мне пора, — сказала она. — Уже темно. Она начала собираться, и он смотрел на неё, на её руки, которые поправляли пальто, на её волосы, которые выбились из пучка, на её лицо, которое он знал лучше, чем своё, и думал о том, что не хочет, чтобы она уходила, что он только что вернулся, что они только что снова нашли друг друга, и что ночь без неё будет слишком длинной. — Останься сегодня, — сказал он, и она замерла. Это был не приказ. Она слышала разницу — в его голосе не было той жёсткости, которая бывает, когда он говорит «иди» или «сделай». Было что-то другое — просьба, может быть, или надежда, или что-то такое, что он не умел называть, но что заставляло её сердце биться быстрее. Она могла продолжить одеваться. Могла сказать, что пора, что завтра рано вставать, что хозяйка будет волноваться. Но она не хотела. Она хотела остаться. Хотела быть рядом с ним, чувствовать его дыхание, слышать его голос, знать, что он здесь, что он вернулся, что он не исчезнет, пока она спит. Она положила пальто на стул, подошла к окну, глядя на улицу, где зажигались фонари. Он залез на кровать, поверх простыней, облокотился на стену, подложил подушку под спину, и смотрел на неё — на её силуэт на фоне тёмного окна, на её руки, которые она сложила на груди, на её волосы, которые рассыпались по плечам, когда она сняла заколку. Она повернулась, подошла к кровати и спросила: — Можно? Он не ответил, просто поднял руку, и она забралась к нему, прижалась, чувствуя, как его рука опускается на её спину, обнимает, притягивает ближе. Она положила голову ему на плечо и закрыла глаза, чувствуя, как напряжение последних дней отпускает, как тело становится тяжёлым, как мысли тают, уступая место теплу и покою. — Пока тебя не было, — сказала она, и голос её был сонным, почти невесомым, — шёл снег. Несколько раз. А потом таял. Но всё равно было красиво. Он слушал её голос, чувствовал, как её дыхание становится ровнее, как её тело расслабляется, прижимаясь к нему всё сильнее. — Я даже разрисовала кое-что, — продолжала она, и он почувствовал, как её губы трогают его плечо в улыбке. — Ты обязательно должен посмотреть. — Завтра утром сходим к тебе, — сказал он, и она угукнула, и это «угу» было таким тихим, таким сонным, что он улыбнулся, хотя она не видела. Она лежала с закрытыми глазами, и он смотрел на неё — на её веснушки, на её ресницы, на её губы, которые чуть шевелились, когда она засыпала, на её руки, которые лежали на его груди, и думал о том, как она спокойна. С ним. В его постели. В его комнате. Как будто всегда была здесь. — Как давно ты рисуешь? — спросил он, но она уже спала. Она не ответила, только что-то пробормотала, и он не разобрал слов, но потом она сказала отчётливо, почти чётко: — Спасибо. Он сначала не понял, за что она благодарит — за то, что он вернулся, за то, что он позвал её остаться, за то, что он рядом, за то, что он есть. Потом она совсем засопела, и её дыхание стало ровным, глубоким, и он понял, что она благодарит его за то, что он есть. Просто за то, что он есть. Он закрыл глаза, и в комнате стало тихо. Только её дыхание и его дыхание, и стук их сердец, которые бились в унисон, и свет уличного фонаря, который падал на пол жёлтыми полосами. Он думал о том, что не спал с ней в одной постели ни разу, хотя они были близки, хотя он целовал её, хотя она спала на его плече, и это было странно — чувствовать её рядом, её тепло, её запах, её дыхание, и не хотеть большего. Не потому, что он не хотел, а потому, что то, что было сейчас, было важнее. Её доверие. Её покой. Её «спасибо», сказанное во сне. Она спала, и он смотрел на неё, и думал о том, что завтра они пойдут в её комнату, и она покажет ему свои рисунки, и он увидит, что она рисовала, пока его не было. И он купит ей новые краски. И новый холст. И всё, что ей нужно, чтобы она продолжала рисовать. Потому что её рисунки — это то, что делает его мир светлее. А она — то, что делает его жизнь имеющей смысл. Он закрыл глаза и почувствовал, как сон накрывает его, тёплый, тяжёлый, и в этом сне она была рядом, и её рука лежала на его груди, и её дыхание было тихим и ровным, и он знал, что завтра, когда проснётся, она будет здесь, и это будет первый день из многих, когда он просыпается не один. Ночь выдалась спокойнее, чем все предыдущие, — не было ни сирен, ни взрывов, ни криков за окном, только редкие шаги прохожих да ветер, который гулял по пустым улицам Бирмингема. Полли спала глубоко, провалившись в ту тяжёлую, без снов темноту, которая накрывает человека, когда напряжение последних дней наконец отпускает, и тело берёт своё, требуя отдыха. Но среди ночи, когда кто-то зашумел за окном — то ли пьяный, то ли просто запоздалый прохожий, — Дюк проснулся. Он открыл глаза, не понимая сразу, что его разбудило. В комнате было темно, только свет уличного фонаря пробивался сквозь занавески, ложась на пол жёлтыми полосами. Он повернул голову и почувствовал, что она рядом — её дыхание стало тяжёлым, прерывистым, и она что-то бубнила во сне, слова были неразборчивыми, но в них слышалось напряжение, страх, что-то такое, от чего он сам напрягся. Кошмар, — понял он, приподнимаясь на локте, чтобы лучше видеть её лицо в полумраке. — Ей снится кошмар. Полли металась во сне. Ей снился тот налёт, тот самый, который настиг их посреди бела дня, когда они стояли на улице, и он крикнул «беги», и она не могла сдвинуться с места. Только сейчас всё было иначе. Во сне он стоял и не шевелился, смотрел на неё, и она видела, как снаряд летит прямо между ними, и падает, и взрывается, и всё в дыму, в пыли, в криках, и она пытается пробраться к нему, но ноги не слушаются, и она не может дышать, и она зовёт его, а он не отвечает, и она не знает, жив ли он, не знает, где он, не знает… Она вскочила. Резко, как от удара, села на кровати, и сердце её колотилось где-то в горле, и дыхание было таким частым, что казалось, она сейчас задохнётся. В комнате было темно, она не понимала, где находится, не понимала, что это было — сон или явь, и только одна мысль билась в голове: он жив? он жив? он жив? Она видела кошмары и раньше. Война оставила их в каждом, кто пережил налёты, кто видел, как рушатся дома, как гибнут люди, как небо становится красным от зарева. Она знала, что с ними делать, знала, что нужно встать, выпить воды, подойти к окну, посмотреть на улицу, убедиться, что всё хорошо, что всё тихо, что небо над Бирмингемом чистое и спокойное. Но сейчас она не хотела шуметь. Она сидела, обхватив себя руками, и дышала глубоко, медленно, стараясь забыть, заспать этот ужас, который всё ещё стоял перед глазами. Она сидела, и тишина вокруг была такой плотной, что, казалось, можно было слышать, как бьётся её сердце. Она не знала, проснулся он или нет, не знала, видел ли он её кошмар, и надеялась, что нет, потому что ей было стыдно — она думала, что уже научилась справляться с этим одна, что взрослая, что не должна пугать его своим страхом. А потом в тишине она почувствовала его руку на своём плече. Тёплую, тяжёлую, уверенную. Она вздрогнула от неожиданности, но не отстранилась, и он сказал, тихо, почти шёпотом, но так, что она услышала каждое слово: — Всё хорошо. Два слова. Всего два слова, но в них было больше, чем в любых утешениях, которые она когда-либо слышала. Он не спрашивал, что ей снилось, не говорил, что это был просто сон, не пытался её разбудить окончательно или напоить водой. Он просто сказал «всё хорошо» и положил руку ей на плечо, и этого было достаточно, чтобы страх начал отпускать. Он знает, — поняла она, чувствуя, как её дыхание выравнивается, как сердце перестаёт колотиться, как напряжение уходит из мышц. — Он знает, что такое кошмары. Он знает, что нужно просто быть рядом. Она легла обратно, прижимаясь к нему ещё ближе, чем раньше, и чувствуя, как его рука обнимает её, притягивает к себе. Она уткнулась лицом в его плечо, и в темноте, в тишине, в его дыхании, которое было ровным и спокойным, она нашла то, что искала, — покой. Дюк лежал, чувствуя, как она прижимается к нему, как её дыхание становится ровным, как её тело расслабляется. Он знал, что такое кошмары. В детстве, когда он жил в таборе, ему снились такие сны, от которых он просыпался в холодном поту и боялся заснуть снова. Потом он вырос, научился спать с открытыми глазами, научился просыпаться от любого шороха, но никогда не научился забывать те сны. И сейчас, когда она дрожала в его руках, он понял, что её кошмары такие же, как его, — страх потерять, страх остаться одной, страх, что тот, кто нужен, исчезнет в дыму и пыли и не вернётся. Он положил руку на её волосы, перебирая их медленно, успокаивающе, и она вздохнула глубоко, ровно, и он понял, что она засыпает. Он продолжал гладить её волосы, и думал о том, что, наверное, это и есть то, что нужно делать, когда кто-то рядом видит кошмары, — просто быть рядом, просто держать, просто ждать, пока страх уйдёт. Она лежала, и сначала ей было неловко. Неловко от того, что он увидел её слабость, что он понял, как она боится, что он теперь знает, что ей снятся такие сны, и, наверное, думает, что она слабая, что она не справляется, что она… Но потом он начал гладить её по волосам, и неловкость прошла. Она чувствовала его пальцы, которые перебирали пряди, медленно, невесомо, и в этом движении было что-то такое, от чего она забыла о стыде, о страхе, о том, что она показала ему то, что хотела спрятать. Она просто лежала, и чувствовала его рядом, и знала, что он не осудит, не будет смеяться, не подумает, что она слабая. Он просто будет рядом. Так прошла ночь. Она заснула, и он продолжал гладить её волосы, пока её дыхание не стало ровным и глубоким, и только тогда закрыл глаза, чувствуя, как её тепло согревает его, как её присутствие заполняет ту пустоту, которая была в нём так долго, что он забыл, когда её не стало.