Стальное сердце

Глава 12. Размах желаний. Утром Полли проснулась раньше него. Сначала она не поняла, где находится, — свет падал на подушку по-другому, и пахло здесь иначе, и кто-то лежал рядом, и она чувствовала тепло его тела, его дыхание. Потом вспомнила всё — вчерашний день, их встречу, свой поцелуй на улице, его «останься сегодня», и то, как она заснула на его плече, и кошмар среди ночи, и его руку на своих волосах. Полли лежала, не двигаясь, и смотрела на Дюка — на его лицо, расслабленное, почти мальчишеское во сне, на его ресницы, которые отбрасывали тени на скулы, на его губы, которые она целовала вчера, и думала о том, что, наверное, никогда не устанет смотреть на него. Он лежал так же, как и вечером, — на спине, подложив руку под голову, только теперь его дыхание было ровным, глубоким, и Полли поняла, что он спит крепко, и не хотела его будить. Она тихо, очень тихо, стараясь не скрипеть половицами, обошла кровать, подошла к креслу, где висело её пальто и лежал плед, который она вчера не заметила. Она взяла плед, распахнула его и осторожно накрыла Дюка — спину и тело, до самых плеч, стараясь не касаться его, не разбудить. Плед был тёплым, шерстяным, и Полли подумала о том, что он, наверное, замёрз за ночь, потому что они так и уснули поверх простыней, не укрывшись. Она постояла секунду, глядя на него, на свои руки, которые только что укрывали его, и почувствовала, как внутри разливается что-то тёплое, почти нежное, то, что она не умела называть, но что было важнее любых слов. Потом она развернулась и пошла умываться, растрёпанная, в той же кофточке, в которой была вчера, с волосами, которые рассыпались по плечам и никак не хотели укладываться. Дюк проснулся от того, что в комнате стало светлее. Он открыл глаза, и первое, что он увидел, — пустое место рядом, где лежала Полли, и плед, который накрывал его. Он не укрывался с вечера, он помнил это точно — они уснули поверх простыней, и ему было тепло от её тепла, и он не думал о том, что замёрзнет. А теперь его укрывали, аккуратно, бережно, так, как укрывают тех, о ком заботятся. Дюк сел на кровати, провёл рукой по пледы, чувствуя, как шерсть колется под пальцами, и в груди у него стало тепло. Она укрыла меня, — подумал он, и эта мысль была такой простой, такой обыденной, но она заставила его сердце забиться быстрее. — Полли встала, взяла плед и укрыла меня, чтобы я не замёрз. Она заботится обо мне. Как никто никогда. Он встал, заправил кровать, убрал подушку, и всё время думал об этом — о том, как она тихо, чтобы не разбудить, накрыла его, и как ей, наверное, было холодно, но она подумала о нём. Дюк стоял, глядя на аккуратно заправленную кровать, на плед, который теперь лежал сверху, и чувствовал, как внутри него разливается что-то, что он не умел называть, но что делало его шаги легче, а утро — светлее. Полли зашла уже свежая — умытая, с влажными волосами, которые она собрала в пучок, и лицо её было спокойным, как будто прошлой ночи не было, как будто она не просыпалась от кошмара, как будто он не гладил её по волосам до самого утра. — Доброе утро, — сказала Полли, и голос её прозвучал светло, почти по-детски. — Доброе, — ответил Дюк, и она заметила, что он смотрит на неё как-то особенно, но не поняла, что это значит. Он вышел, и Полли села на стул у окна, глядя на улицу, где уже вовсю кипела жизнь — люди шли по своим делам, кто-то нёс ёлку, кто-то вёз на телеге ящики с провизией. Новый год на носу, и город готовился к празднику, как умел, — несмотря на войну, несмотря на разруху, несмотря на всё. Полли смотрела на эту суету и думала о том, что сегодня вечером будет праздник, что она будет с Дюком, что они будут встречать новый год вместе, и что она подарит ему портрет, который рисовала все эти дни, пока его не было. Она спрятала его за шкафом, и он ещё не видел, и она волновалась, понравится ли он ему, заметит ли он, как она старалась передать его глаза, его улыбку, его руки. Дюк вернулся быстро, и Полли заметила, что он в другой рубашке — свежей, чистой, и, наверное, тоже готовится к вечеру, хотя до праздника ещё несколько часов. Он посмотрел на неё, на её мокрые волосы, на её лицо, и подумал о том, что она, наверное, голодна, что они не завтракали, и что он не знает, как о ней заботиться, но хочет научиться. Они спустились вниз. В пабе было тихо и пусто — Исайя и бармен ещё не пришли, и они были вдвоём в этом большом, тёмном зале, где пахло табаком и деревом. Полли взяла инициативу в свои руки, прошла за стойку, нашла хлеб, масло, сыр, и быстро сделала несколько бутербродов, а Дюку налила стакан воды и поставила перед собой. Он сел рядом, и Полли пожелала ему приятного аппетита, и он, который уже привык, что она говорит эти слова, сказал в ответ: — И тебе. Полли улыбнулась, и Дюк увидел, как её глаза засветились, и подумал о том, что, наверное, никогда не устанет видеть эту улыбку. --- Они не договаривались утром, но оба знали, что сегодня идут к Полли. Дюк обещал вчера посмотреть её рисунки, и она ждала этого, волновалась, но не показывала. Они вышли на улицу, и Дюк закурил, глядя прямо перед собой, а Полли взяла его под руку, как вчера, и это уже становилось привычкой, и ему нравилось это чувство — её рука на его руке, её шаг в такт с его шагом. Они остановились у её дома. Полли уже хотела зайти, когда Дюк сказал: — Собери все вещи. Ты можешь жить вместе со мной. Или хотя бы рядом. В комнате. Полли замерла, не веря своим ушам. Он предлагает мне переехать? Он хочет, чтобы я жила с ним? Она смотрела на Дюка, и в его глазах не было сомнения, не было неуверенности, только спокойная уверенность человека, который принял решение и не собирается его менять. Она не стала спорить, не стала спрашивать, почему, не стала говорить, что это слишком быстро или что она не хочет быть обузой. Она просто поняла, что для него этот шаг был не случайным, что он думал об этом, что он хотел этого, и что она тоже хочет. — Я мигом, — сказала Полли и уже развернулась к двери. — Аккуратно, — сказал Дюк, — не торопись. Но Полли уже не слышала. Она вбежала в дом, поднялась по лестнице, и в её комнате, маленькой, холодной, но такой родной, она начала собирать вещи, лихорадочно, быстро, боясь, что он передумает, что она опоздает, что это всё сон. Она растолкала вещи по двум сумкам — в одну личные вещи, одежду, в другую — краски, кисти, рисунки, портрет, который был спрятан за шкафом. Полли аккуратно сложила новую кофточку и заколку, которые купила к празднику, и подумала о том, что сегодня вечером наденет их, и Дюк увидит, и, может быть, скажет что-то, или просто посмотрит, и она поймёт. Вещей было мало — война научила её не накапливать, не привязываться, не собирать то, что потом придётся бросать. Полли оглядела комнату, пустую, почти чужую уже, и почувствовала, как что-то сжимается в груди — не грусть, скорее облегчение, потому что здесь она была одна, а там, у него, будет не одна. Хозяйка ещё не выходила из своей части квартиры, и Полли ушла тихо, чтобы не разбудить её, не прощаться, потому что прощаться было тяжело, а она хотела уйти легко, как уходят в новую жизнь. Она вышла на улицу, и Дюк курил, прислонившись к стене. Увидев её с двумя увесистыми портфелями, он бросил сигарету и пошёл навстречу, чтобы взять их. Полли смотрела на него, на его руки, которые тянулись к её вещам, и думала о том, что он, наверное, никогда не носил чужих сумок, что он — Шелби, и люди носят вещи для него, а не он для них. Но он шёл к ней, и она чувствовала, как внутри неё разливается что-то тёплое, и тут она споткнулась. Полли упала с размахом, откинув в полёте левый портфель куда-то за спину, и только правый, тот, что с красками, успела прижать к груди, чтобы не разбить. Она лежала на холодной земле, в своём старом пальто, с растрёпанными волосами, и чувствовала, как щёки заливает краска — от стыда, от неловкости, от того, что она так глупо, на ровном месте, улетела, как пробка из бутылки. Дюк смотрел на неё, и в его глазах Полли увидела не беспокойство, не раздражение, а что-то другое — интерес, удивление, и, кажется, ему было забавно смотреть на неё, такую растерянную, с портфелем в руках, сидящую посреди улицы. Он обошёл её, и она уже села, отряхиваясь, когда Дюк подхватил её за талию и поставил на ноги, легко, как будто она ничего не весила. Она отряхивалась, чувствуя, как его руки ещё помнят её талию, а он уже поднял улетевшую сумку и разжал её пальцы, забирая ту, что она прижимала к груди. — Ты профессионально разбрасываешься вещами, — сказал Дюк, и Полли не выдержала. Она засмеялась. Сначала тихо, потом громче, и смех её был задорным, открытым, таким, каким он не слышал её никогда. Полли смеялась над собой, над своей глупой выходкой, над тем, как он стоял с двумя её портфелями и смотрел на неё, и ей было легко, свободно, как не было, наверное, никогда. Она взяла Дюка под руку, как вчера, и сказала: — Спасибо. Дюк шёл рядом, и слышал её смех, который звенел в холодном декабрьском воздухе, и думал о том, что никогда не слышал, чтобы Полли смеялась так, откровенно, не стесняясь, не прячась. Он смотрел на неё, на её раскрасневшиеся щёки, на её глаза, которые блестели от слёз, выступивших от смеха, и чувствовал, как что-то в нём оттаивает, как то, что он держал под контролем так долго, начинает выходить наружу. — Всё хорошо? — спросил Дюк, хотя видел, что всё хорошо, просто хотел слышать её голос. — Мне не привыкать, — сказала Полли и улыбнулась, и он не выдержал, улыбнулся в ответ — широко, открыто, так, как не улыбался, наверное, никому. Они шли, и Полли думала о том, что это, наверное, самый счастливый день в её жизни, и что она запомнит его навсегда — его улыбку, его руки, несущие её вещи, его смех, который она услышала впервые. --- Когда они пришли в паб, там уже были бармен и Исайя. Исайя сидел за стойкой, пил чай, и когда они вошли, он поднял глаза и посмотрел на них — на Дюка с двумя портфелями, на Полли, которая держала его под руку, и сразу всё понял. В его взгляде не было удивления, только принятие, и Полли подумала, что он, наверное, знал раньше, чем она сама. — Доброе утро, — сказала Полли, и Исайя ответил коротким кивком. Дюк кивнул ему и повёл Полли наверх, в свою комнату. Он поставил портфели рядом с кроватью и повернулся к ней. — Мне нужно отлучиться на пару часов, — сказал Дюк. — Раскладывай вещи. Не стесняйся. Полли проводила его, и когда дверь закрылась, осталась одна в его комнате. В его комнате. Которая теперь станет и её комнатой. Она стояла посредине, оглядываясь, и чувствовала, как внутри неё разливается что-то тёплое, почти невесомое. Полли открыла портфели и начала раскладывать вещи. В шкафу было много места — он был большим, вместительным, и Полли повесила свою одежду на свободные полочки, рядом с рубашками Дюка. Она провела пальцами по его вещам — строгим, тёмным, аккуратным, — и подумала о том, что он, наверное, ещё тот модник, хотя никогда не придавал значения своей одежде. Она улыбнулась своим мыслям и перешла к тумбочке у кровати. Полли открыла её и увидела, что она пустая, как будто Дюк специально освободил её для неё. Он думал об этом, — поняла Полли. — Он не сегодня решил, не вчера. Он думал об этом всё время, пока меня не было. Она разложила нижнее бельё, расчёску, свою единственную помаду, заколку. Верхняя полочка заполнилась, и Полли смотрела на эти маленькие, такие её вещи, стоящие рядом с его кроватью, и чувствовала, как что-то в ней успокаивается, устаканивается, становится на свои места. В нижнюю полочку она сложила краски и кисти, рисунки, портреты и закрыла дверцу. Два пустых портфеля остались стоять у стены. Полли посмотрела на них, на комнату, которая теперь была их комнатой, и почувствовала, как тепло разливается по груди. Я не одна, — подумала она. — Я больше не одна. Она взяла мыло, полотенце для головы и для тела и пошла в ванную. Душ был просторным, тёплым, и Полли мылась долго, с наслаждением, смывая с себя последние четыре дня ожидания, страха, одиночества. Она намотала полотенце на голову, другим укуталась и, выглянув в коридор, быстро прошмыгнула в комнату, чтобы никого не встретить. В комнате было тепло, иногда даже слишком, и Полли чувствовала, как пахнет здесь — табаком, деревом, и чем-то ещё, что было только его. Она отложила то, что наденет сегодня, — чулки, чёрную праздничную юбку, туфли, которые были у неё только одни, и новую кофточку, которую купила к его возвращению. Кофточка смотрелась выигрышно на фоне её скромного гардероба, и Полли погладила её руками, представляя, как Дюк увидит её в этом вечером. Волосы были мокрыми, и Полли ходила в полотенце, пока они сохли, прибиралась в комнате, перестелила кровать на свежее бельё, нашла, куда можно повесить нарядные вещи. Когда волосы высохли, она оделась, надела заколку, помаду, и подошла к зеркалу. Полли покружилась перед ним, глядя на себя — на новую кофточку, на заколку, которая переливалась на свету, на губы, которые она подкрасила едва заметно, но они заблестели, и она была рада себе, своему отражению, своему новому началу. Где же он? — думала Полли, поглядывая на часы. Пять часов, уже скоро темно, голоса внизу становились громче, и она чувствовала, как волнение нарастает. Она села у окна и ждала. Дюк вернулся скоро, и когда вошёл, Полли встала и покружилась перед ним, показывая себя, свой наряд, свою радость. — Ты красивая, — сказал Дюк, и Полли почувствовала, как щёки заливает краска, и как внутри неё всё трепещет от этих простых слов. Она подошла к нему, помогая снять пальто, повесила его на плечики, и Дюк пошёл собираться, ходил из комнаты в коридор, и Полли сидела, глядя в окно, и слушала, как он ходит, как готовится, как тоже волнуется, хотя не показывает. — Полли, — позвал он, и она встала, поправила одежду, пригладила волосы. — Нам пора. Она подошла к нему, и Дюк стоял в дверях — хорошо одетый, кепка завершала образ, и Полли смотрела на него и думала о том, что, наверное, никогда не видела мужчины красивее, чем он сейчас. — Ты отлично выглядишь, — сказала Полли, и Дюк посмотрел на неё, и в его глазах она увидела то, что заставило её сердце забиться быстрее, — не благодарность, а что-то другое, что-то, что он не умел называть, но что было важнее любых слов. Полли взяла его под руку, и они вышли в коридор, и голоса внизу стали громче, и праздник уже ждал их, и новый год был уже близко, и она знала, что этот вечер она запомнит навсегда.