Стальное сердце

Глава 13. Тысячи рук. Они спускались по лестнице вместе, и Полли чувствовала, как её рука лежит на его руке, как его пальцы сжимают её ладонь, и в этом жесте было больше, чем в любых словах. Она знала, что это — официальное объявление. Все, кто будет сегодня в зале, увидят их вместе, поймут, что она не просто помощница, не просто та, кто пишет письма и считает расходы. Она — его женщина. И с ним, рядом с ним, она была уверенна как никогда. Пусть смотрят, — думала Полли, чувствуя, как его рука согревает её ладонь. — Пусть видят. Мне нечего стыдиться. Они спустились, и первое, что она увидела, — в зале было не двадцать человек, а все сорок. Кто-то уже сидел за столами, кто-то стоял у стойки, и среди знакомых лиц, которые она видела в пабе почти каждый день, было много новых. Мужчины в тёмных костюмах, женщины в ярких платьях, и в тот же момент в дверях появились ещё несколько девушек — слишком нарядных, слишком громких, с такими лицами, которые Полли научилась узнавать ещё до войны. Она поняла, что им заплатили. Кто-то решил, что праздник без них не праздник. Полли отпустила руку Дюка, неосознанно, просто рефлекторно, и взяла себя за локти, чувствуя, как напряжение возвращается. Она растерялась. В зале было шумно, людно, и она не знала, куда смотреть, как себя вести, кто эти люди и что они подумают, увидя её рядом с ним. Её глаза бегали по силуэтам, по лицам, по девушкам, которые уже начали разливать шампанское и смеяться слишком громко, и она чувствовала, как уверенность, которая была с ней на лестнице, тает, уступая место сомнениям. Что я здесь делаю? — думала Полли, сжимая локти. — Я не из их мира. Я не умею быть такой, как они. Я не умею смеяться громко и пить шампанское, и смотреть на мужчин так, как смотрят они. Что он нашёл во мне? Дюк смотрел на неё и видел, как её лицо меняется, как она замыкается, как её глаза бегают, ища опору. Он взял её руку — не за локоть, не за запястье, а за ладонь, сжал крепко, уверенно, и повёл через зал, прямо к дивану, который стоял в углу, так, чтобы она могла видеть всё, но чувствовать себя в безопасности. Он сел, раздвинул ноги, опустил голову, глядя на людей из-под козырька, и Полли, сидя рядом, вдруг почувствовала, что рядом с ним она защищена, но его фигура казалась ей сейчас зловещей, даже для неё, привыкшей к его взглядам, к его молчанию, к его способности одним движением заставить замолчать целый зал. Он — Шелби, — подумала Полли, глядя на него. — Я забываю об этом, когда мы одни. Но здесь, среди своих, он — другой. И я должна привыкнуть к этому. Девушки тем временем раздевались. Кто-то снял жакет, кто-то — верх, и Полли чувствовала, как ей становится некомфортно, не от того, что она осуждала их, а от того, что она не знала, как быть рядом с этим, как не замечать, как не сравнивать себя с ними. Она решила встать, взять шампанского, чтобы занять руки, чтобы отвлечься. Она никогда не пила шампанского, но сегодня, наверное, можно попробовать. Она взяла две флейты, чувствуя, как холод стекла обжигает пальцы, и обернулась, чтобы вернуться к Дюку. И замерла. На её месте сидела блондинка — высокая, яркая, с идеальной укладкой и ногами, которые она закинула на ногу, демонстрируя их в разрезе платья. Она наклонилась к Дюку, что-то говорила ему на ухо, смеялась, и её рука касалась его плеча, спускалась ниже, к пиджаку. За его спиной стояла другая — темноволосая, с короткой стрижкой каре, уже без верхней части одежды, и водила рукой по его пиджаку, по спине, по плечам, как будто он был её собственностью. Дюк сидел, не двигаясь, не замечая их, или делая вид, что не замечает. Он не отстраняется, — подумала Полли, и в груди у неё что-то сжалось. — Он не отталкивает их. Для него это нормально. Для них это нормально. А я стою здесь с двумя бокалами, как дура, и не знаю, что делать. Она стояла так несколько секунд, чувствуя, как напряжение нарастает, как внутри неё поднимается что-то, чему она не давала имени, — не ревность, нет, скорее растерянность, смешанная с обидой. Дюк поднял на неё глаза. Встретился с ней взглядом, и в его глазах она увидела то, что заставило её выдохнуть — он заметил, он понял, он сейчас что-то сделает. Он встал, оставляя женщин на диване, и они даже не успели удивиться, потому что он сделал это так быстро, так уверенно, как будто их и не было. Полли решила не паниковать. Он — Шелби, — напомнила она себе. — Эти женщины для него — ничего. Они приходят и уходят. А я — здесь. Я — та, кто спит на его плече, кто укрывает его по утрам, кто рисует его портреты. Не они. Она увидела Исайю в нескольких метрах от себя — он выяснял что-то с барменом, жестикулировал, и она подошла к нему, чувствуя, что ей нужно хоть с кем-то поговорить, чтобы не оставаться одной в этом шуме. — Привет, — сказала Полли, и Исайя обернулся, и она увидела, что он даже рад её видеть. Он был в хорошем расположении духа, и это было странно — после всего, что было между ними, после его холодности, после их разговора в кабинете. — С Новым годом, — сказала Полли и протянула ему одну флейту. — С Новым годом, — ответил Исайя, принимая бокал, и они чокнулись, и это было неожиданно легко, как будто между ними никогда не было той стены, которую он строил так долго. Дюк подошёл со спины, встал справа от неё, и она почувствовала его близость, его тепло, его присутствие, которое всегда успокаивало её. — Всё хорошо? — спросил он, и голос его был ровным, но она слышала в нём вопрос, который он не задавал вслух: ты не обиделась? ты не расстроилась? ты не уйдёшь? Полли поставила флейту на стойку, повернулась к нему и положила обе руки на его пиджак, на грудь, чувствуя, как его сердце бьётся под её ладонями. — Всё отлично, — сказала она, и в этот момент между ними вклинилась та самая темноволосая девушка, которую она видела за его спиной. Она подошла вплотную, не обращая внимания на Полли, как будто её здесь не было, и начала приставать к Дюку, трогая его за руку, что-то шепча, смеясь. Для неё это было обыденностью — липнуть к мужчинам, которые платят, и все знали, кроме Полли, что Дюк платит хорошо, что он щедр, что он никогда не отказывал себе в таких женщинах. Полли не знала, как себя вести. Она смотрела на девушку, на её руки, которые касались Дюка, на её лицо, которое было так близко к его лицу, и внутри неё всё кипело, но она не давала этому выхода. Она просто взяла флейту и отпила наконец шампанского. Вкус был странным — сладким, но с горчинкой, и она не поняла, нравится ей или нет. Она поставила бокал обратно, надевая на лицо ту самую маску ледяного спокойствия, которую он видел, когда Исайя грубил ей тогда, у стены, в его комнате. Я не буду устраивать сцен, — думала Полли, глядя прямо перед собой, не на девушку, не на Дюка, в пустоту. — Я не буду унижаться. Если он захочет — он разберётся сам. Дюк сказал ей: «Жди меня», и отошёл к Исайе. Полли осталась стоять, чувствуя, как девушка, которая только что липла к Дюку, не отходит, крутится рядом, и она отошла на пару метров, чтобы не быть с ней на одной территории. — Как давно ты с ним спишь? — услышала она голос за спиной. Полли повернулась. Девушка стояла, уперев руку в бок, и смотрела на неё с усмешкой. Она была красивой — яркой, накрашенной, уверенной в своей красоте, и Полли вдруг почувствовала себя маленькой, серой, незаметной. — Я не намерена обсуждать личную жизнь мистера Шелби, — сказала Полли, и голос её прозвучал холодно, как она хотела. Девушка усмехнулась, и в её усмешке было столько превосходства, что у Полли сжалось сердце. — Он до сих пор не разрешил тебе называть его по имени, — сказала она, и Полли поняла, что девушка знает, кто она, знает, что она просто помощница, знает, что Дюк для неё — мистер Шелби, а не просто Дюк. Полли молчала. Она смотрела за спину девушки, делая вид, что ей всё равно, но внутри неё всё кипело, и она чувствовала, как щёки заливает краска, и не могла с этим ничего сделать. — Что он в тебе нашёл? — сказала девушка громко, так, чтобы слышали другие. — Как пугало ходишь. Слова ударили больнее, чем если бы её ударили. Полли посмотрела на девушку — не на её лицо, в глаза, и в её взгляде было столько холода, столько достоинства, столько того, что она копила в себе все эти месяцы, что девушка, не сказав больше ни слова, отступила сама, без криков, без угроз. Она не успела отойти — Дюк схватил её за локоть, грубо, резко, и передал Исайе, который уже был рядом. Исайя повёл её в сторону, и она не сопротивлялась, только бросила на Полли быстрый, испуганный взгляд. Дюк наклонился к Полли, посмотрел ей в глаза, и она увидела в них то, чего не ожидала, — не злость, не раздражение, а что-то другое, что-то, что заставило её сердце забиться быстрее. — Не слушай этих шалав, — сказал он тихо, но твёрдо. — Ты прекрасна. Он поцеловал её. Коротко, прямо в губы, при всех, при Исайе, при бармене, при мужчинах, которые сидели за столами, и в этом поцелуе было больше, чем в любых словах. Я — его, — поняла Полли. — Он выбрал меня. Не их. Меня. — Правда, всё в порядке, — сказала она, когда он отстранился, и в её голосе было спокойствие, которого она сама от себя не ожидала. — Просто не ожидала такой настойчивости. Она перевела взгляд на зал, на людей, которые смотрели на них, на девушек, которые теперь держались подальше, и спросила, переходя в спокойствие: — Кто эти люди? Дюк начал рассказывать. Тот, в сером костюме, — поставщик, работает с ними уже три года. Тот, что у стойки, — бывший боксёр, теперь помогает на складах. Женщина в красном — жена одного из его людей, он просил пригласить. Он рассказывал, и Полли слушала, и чувствовала, как напряжение отпускает, как она перестаёт чувствовать себя чужой, потому что он делится с ней своим миром, впускает её туда, куда не впускал никого. Потом кто-то включил медляк, и Дюк протянул ей руку. Полли взяла её, и они вышли в центр зала, и он обнял её, и она положила голову ему на плечо, и они стояли, покачиваясь, не двигаясь с места, потому что им не нужно было танцевать, им нужно было просто быть рядом. Сегодня он мог быть самим собой, потому что убедился, что все свои, что никто не смотрит на него с осуждением, что можно просто держать её в руках и не думать о том, что скажут. Она моя, — думал Дюк, чувствуя, как её дыхание согревает его шею. — И пусть кто-нибудь попробует сказать иначе. Время шло незаметно. Полли ловила на себе взгляды — кто-то смотрел с любопытством, кто-то с одобрением, кто-то с завистью, но ей было всё равно. Она была с ним, и этого было достаточно. К ней подошёл Фредди — тот, кого она иногда видела в пабе, когда он заходил по делам. Он был весёлым, добрым, но сегодня, видно, перебрал. Он приветливо поздоровался, и она ответила, и вдруг он притянул её за талию, говоря бармену налить даме виски. — Отпусти, — сказала Полли, пытаясь отстраниться, но он сжал её крепче, не со зла, а по пьяной дурости. — Фредди, отпусти, тебе пора. Она не боялась — она знала, что он добрый, что ему просто уже хватит на сегодня, и он сам отпустит, когда поймёт, что делает. Но Дюк вмешался. Он наблюдал за ней всё это время, видел, как она пытается освободиться, и держал себя в руках, но когда Фредди не отпускал, он встал и сказал: — Отпусти девушку. Голос его был спокоен, но в нём было то, что заставило Фредди сразу отрезветь. Он отпустил Полли, отступил, и в его глазах появился испуг — не перед Дюком, перед тем, что он сделал что-то не так. Полли подошла к Дюку, положила руку ему на грудь, чувствуя, как напряжены его мышцы, и сказала тихо, чтобы слышал только он: — Не злись. Он просто много выпил. Пошли лучше по пироженке съедим. Дюк посмотрел на неё, и злость, которая была в нём, начала таять. Она не боится, — подумал он. — Она не убегает. Она не истерит. Она просто рядом и говорит, что всё хорошо. Это первый раз, когда кто-то успокаивает меня, а не я — кого-то. Они отошли к столу, и он взял пирожное, и она взяла, и они стояли, и он наконец сказал, проводя рукой по пуговице на её новой кофточке: — У тебя красивая кофточка. Полли посмотрела на него, на его пальцы, которые касались ткани, и улыбнулась. — Нравится? — спросила она, хотя знала ответ. Он не ответил, только посмотрел на неё, и она прочитала всё в его глазах. Потом она начала замечать, что люди уходят. Кто-то прощался, кто-то просто выходил, и зал постепенно пустел. Она посмотрела на часы — до нового года оставалось полтора часа. — Куда они? — спросила Полли. — У большинства есть жёны и дети, — ответил Дюк. — Вторую половину праздника они будут встречать дома. А остальные пойдут в другое место. Полли кивнула, понимая. В одиннадцать зал был почти пуст. Последним вышел Исайя, они попрощались, поздравили друг друга ещё раз, и даже с Дюком он попрощался по-дружески, пожав руку. Полли смотрела на них и чувствовала, что всё хорошо, что мир восстановился, что этот вечер, который начинался так странно, заканчивается спокойно и тепло. Подарок, — вспомнила она. — Нужно забрать портрет. — Поднимемся наверх? — спросил Дюк, и она кивнула, слезая со стула. Они зашли в комнату, и Полли сказала: — Дай мне пару минут. Дюк кивнул, и она вышла, прошмыгнула в кабинет, где за шкафом стоял её портрет, завернутый в плотную бумагу, перевязанный бечёвкой. Она взяла его в руки, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, и вернулась в комнату, держа его за спиной. Дюк стоял у окна, спиной к ней, и она знала, что он слышит её шаги. — Дюк, — сказала она, и он повернулся. — С Новым годом. Она протянула ему холст — большой, увесистый, тот, который рисовала все эти дни, пока его не было. Он взял его, развернул бумагу, развязал бечёвку и увидел. Себя. В майке, с кудряшками, которые выбивались из-под невидимой кепки, с глазами, которые смотрели с холста так, как она видела их, когда они оставались вдвоём. Он улыбнулся — сам себе, тихо, и Полли увидела эту улыбку, и у неё защипало глаза. Он снял кепку, положил её на кровать, потом устало поставил холст на комод, подошёл к шкафу и достал оттуда пальто — новое, красивое, тёплое, которое она не видела раньше. Полли смотрела на него, на это пальто, и не понимала, что происходит. Она подошла и обняла его, прижалась к груди, и он почувствовал, как её сердце бьётся в такт с его сердцем. Она выбрала меня, — думал Дюк. — Сначала меня, а потом подарок. Она обняла меня, даже не посмотрев, что я ей даю. — Померь, — сказал он, и Полли повернулась спиной, и он накинул пальто ей на плечи. Оно было идеальным — точно по размеру, тёплое, мягкое, такого цвета, который ей всегда шёл, но она никогда не могла себе позволить. Она покружилась, подошла к зеркалу, и он подошёл со спины, и она увидела их отражение — её в новом пальто, его в рубашке, без кепки, и подумала о том, что, наверное, это и есть счастье. Она аккуратно сняла пальто, повесила в шкаф, потом подошла к нему и обняла, уткнувшись лицом в его грудь. — Спасибо, — сказала она. — Мне очень приятно. Очень. — Это тебе спасибо, Полли, — сказал он, прижимая её сильнее, и она почувствовала, как его руки обнимают её, как он держит её так, будто не хочет отпускать. Они стояли, прижавшись друг к другу, в ожидании нового года, и в комнате было тихо, только их дыхание и где-то далеко — голоса, смех, шум приближающегося праздника. Потом Дюк хмыкнул, и она подняла голову. — Кудряшек ты переборщила, — сказал он, глядя на портрет, где она нарисовала его с выбившимися из-под кепки прядями. Полли повернулась к портрету, потом снова к нему, и улыбнулась той улыбкой, от которой у него всегда теплело в груди. — В самый раз, — сказала она и, привстав на носки, поцеловала его в щеку, и он почувствовал, как её губы, тёплые, мягкие, касаются его кожи, и понял, что этот Новый год он запомнит навсегда.