Стальное сердце

Глава 16. Принятие неизбежного. Вдвоём они стали просыпаться позже, чем обычно. Не потому, что ленились — просто не хотели отпускать то нежное, хрупкое спокойствие, которое накрывало их по утрам, когда город ещё не проснулся, а они лежали в темноте, слушая дыхание друг друга. Полли нравилось просыпаться и чувствовать его руку на своей спине, его тепло, его запах, смешанный с запахом табака и чистого постельного белья. Ей нравилось, что можно не вскакивать по будильнику, не бежать в кабинет, не перебирать бумаги, а просто лежать, прижавшись к нему, и знать, что этот день принадлежит только им. Но дела не ждали. Утром, когда солнце уже поднялось высоко и за окном слышались голоса прохожих, в дверь коротко постучали. Три удара — уверенных, негромких. Исайя. Полли открыла глаза, посмотрела на Дюка. Он лежал, не двигаясь, и она подумала, что он спит, но потом он приоткрыл один глаз, посмотрел на неё и сказал тихо: «Пора». И снова закрыл глаза. Полли усмехнулась, подождала секунду, потом протянула руку и пощекотала его под рёбрами. Он не шелохнулся. Она пощекотала сильнее — ноль реакции. На него это не действует, — поняла она, и в этот момент он резко перехватил её руку, перевернулся и начал щекотать её в ответ. Она взвизгнула, пытаясь вырваться, но он держал крепко, и она засмеялась — громко, от души, так, что, наверное, было слышно в коридоре. Полли выскользнула из-под его руки, соскочила с кровати и, хохоча, выбежала в коридор, хлопнув дверью перед носом у Исайи, который стоял с невозмутимым лицом и делал вид, что ничего не слышал. Она прошла мимо него, всё ещё улыбаясь, и направилась умываться, чувствуя, как внутри неё разливается что-то тёплое и лёгкое. --- Днём она закончила работу над бумагами. Сидела в кабинете, пересчитывала цифры, сверяла накладные, и что-то никак не сходилось. Полли проверила ещё раз, потом ещё — сумма была приличная, и недосдача явно не была ошибкой в подсчётах. Она подошла к Исайе, который сидел за своим столом, и сказала, что у них проблема — поставки виски не сходятся, либо не весь завезли, либо где-то утечка. Исайя взял бумаги, пробежал глазами, нахмурился, потом позвал Дюка. Когда Дюк вошёл, он быстро оценил ситуацию. Полли стояла в стороне, наблюдая, как его лицо становится жёстче, как глаза сужаются, когда он смотрит на цифры. Он велел вызвать Фредди, и когда тот появился, Полли заметила, как он виновато улыбнулся ей — видимо, вспомнил новый год, как приставал к ней, как Дюк его осадил. Она не злилась, даже улыбнулась в ответ, но он уже не смотрел на неё — переводил взгляд с Дюка на Исайю и обратно, чувствуя, что разговор будет не из приятных. Мужчины начали выяснять, где могла быть утечка. Бармена исключили сразу — он работал у них давно, проверенный, надёжный. Полли слушала их голоса, отрывистые, напряжённые, и понимала, что это уже не её дело, что сейчас начинается та часть его жизни, в которую она не входила. Дюк сказал ей идти в комнату, и голос его был спокойным, но она слышала в нём то, что он не говорил вслух: тебе не нужно этого слышать. Она кивнула и поднялась к себе. Скоро он зашёл, и она увидела по его лицу — напряжённому, сосредоточенному, — что дело серьёзное. Он сказал, что ему нужно отлучиться, и что ей лучше сидеть дома. Полли кивнула, не спрашивая, куда и зачем. Он вышел быстро, и она заметила на его лице ту нервозность, которую он обычно прятал. Дела плохи у того, к кому он сейчас поедет, — поняла она, и в груди у неё что-то сжалось, но она запретила себе думать об этом. --- Она посидела в комнате, перебирая в уме, чем заняться. Бумаги были готовы, краски разложены, рисунки пересмотрены. Стало скучно, и она вдруг вспомнила, что так и не попрощалась с хозяйкой. Женщина, которая дала ей приют, когда некуда было идти, которая кормила её, когда нечего было есть, которая ждала, пока она соберёт вещи, и не задала ни одного вопроса. Полли спустилась в паб, взяла пару пироженок — самых свежих, самых красивых, — заплатила и вышла на улицу. Хозяйка встретила её радушно, как будто они расстались вчера, как будто не было этих дней, когда Полли не заходила, не звонила, не появлялась. Она не стала спрашивать, куда Полли делась — город небольшой, слухи ползли быстро, и, наверное, она уже знала, что художница, которая снимала у неё комнату, теперь живёт в пабе у самого Шелби. Но в её глазах не было осуждения, только тепло, которое всегда было. Они пили чай с пироженками, говорили о погоде, о детях, о том, что война, кажется, наконец уходит из их улиц. Полли чувствовала себя спокойно, уютно, как будто вернулась в дом, где её ждали. Потом она зашла к детям — нарисовала им новую картинку, пообещала, что скоро принесёт краски, и они повисли на ней, не wanting отпускать. Она вышла от хозяйки в хорошем расположении духа, чувствуя, что сделала всё правильно, что закрыла эту главу своей жизни без сожалений, только с благодарностью. --- На улице уже смеркалось. Тонкая корка льда покрывала асфальт, и свет фонарей отражался в ней, разливаясь жёлтыми пятнами. Редкие прохожие торопились по своим делам, кутаясь в воротники, делая вид, что ничего не видят. Полли шла не спеша, наслаждаясь вечером, свежим воздухом, чувством свободы, которое не покидало её с того утра, когда она проснулась в его руках. Она свернула в переулок, тот самый, которым ходила всегда, чтобы сократить путь к пабу. И услышала звук. Не крик — крики были вперемешку с шумом машин и шагами, которые доносились с главной улицы. Это было глухое, мокрое — удар. Потом ещё. И ещё. И тихий, скулящий звук, который издают люди, когда уже не могут кричать. Её ноги сами остановились. За углом склада, в тусклом свете, падающем из разбитого окна, она увидела Дюка. Он стоял над человеком, который уже не пытался встать. В его руке был пистолет — не тот, который он носил обычно, а чужой, тяжёлый, ещё дымящийся. Человек на земле дёрнулся раз, другой и затих. Дюк поднял голову. Она не знала, что он увидел в тот момент. Её лицо, наверное. Или её глаза. Она стояла, вмерзшая в мостовую, не в силах пошевелиться. Его взгляд был тяжёлым — не злым, нет. В нём не было злости. В нём было что-то другое. Что-то, от чего у неё перехватило дыхание. Он смотрел на неё так, как будто уже прощался. Он думает, что я сейчас развернусь и уйду, — поняла Полли, и эта мысль ударила её больнее, чем любая пуля. — Он думает, что после этого я не смогу быть с ним. Она развернулась и пошла. Не побежала — она запретила себе бежать. Она шла быстро, ровно, считая шаги, чтобы не сбиться, чтобы не думать, чтобы не видеть перед глазами его лицо — спокойное, холодное, чужое. Он убил человека. Я видела, как он убил человека. Я должна испугаться. Я должна уйти. Я должна… Она не знала, что должна. Она знала только одно: она не уйдёт. --- В паб она влетела, когда счёт сбился на сотом шаге. Осмотрелась — в зале никого не было, бармен ещё не вышел, Исайя, наверное, уехал по делам. Она прислонилась к двери спиной, закрыла глаза. Руки дрожали. Она села на диван — прямо в пальто, не сняв обуви, — и смотрела на свои руки, сложенные на коленях. Пыталась вспомнить, как дышать. Ты знала, кто он, — сказала она себе, и голос в голове был ровным, спокойным, чужим. — Ты знала с первого дня. Ты знала, что он — Шелби. Что у него есть тёмная сторона. Что он делает то, что другие не делают. Ты приняла его таким. Ты не можешь сейчас испугаться. Ты не имеешь права. Она не знала, сколько прошло времени. Может, час. Может, два. Она не зажигала свет, не подходила к окну, не пила чай. Просто сидела и ждала. Потом встала, сняла пальто, повесила его на спинку стула. Сняла обувь. Села на край кровати, сложив руки на коленях. Я останусь, — думала она, глядя в темноту. — Я не знаю, как, но я останусь. Я не брошу его. Не сейчас. Не после всего. Её размышления прервали шаги. Шаги в коридоре она услышала за секунду до того, как ключ повернулся в замке. Дверь открылась. Он вошёл. В пальто, в кепке, низко надвинутой на глаза. В полутьме она видела только его силуэт — широкий, плотный, чужой. Он замер на пороге, не снимая пальто, не поднимая головы. Стоял и молчал. Она поднялась. — Дюк. Он не шелохнулся. Он ждёт, — поняла она, глядя на его напряжённые плечи, на его руки, сжатые в кулаки. — Он ждёт, что я сейчас скажу, что ухожу. Что я не могу этого вынести. Что он — не тот, за кого я себя выдавала. Он ждёт, когда я брошу его. Она подошла медленно, останавливаясь в шаге от него. Подняла руку, сняла с него кепку — он не сопротивлялся. Положила на стул. Потом стянула пальто с плеч. Оно было тяжёлым и пахло улицей, порохом и чем-то ещё, что она не хотела узнавать. Она повесила пальто на спинку стула и взяла его за руку. Он позволил. Она провела его через коридор в ванную. Зажгла свет. Он стоял, не поднимая глаз, и она видела, как напряжены его плечи, как сжаты челюсти — он ждал. Она не знала, чего именно. Крика, наверное. Или молчания, осуждения. Или того, что она сейчас выйдет и не вернётся. Я не уйду, — думала она, расстёгивая пуговицы на его рубашке. Пальцы слушались плохо, но она не торопилась. — Я не брошу тебя. Ты должен это понять. Она стянула рубашку с его плеч, с рук. Отступила на шаг, бросила её на пол у своих ног. — В душ, — сказала она тихо. Он поднял глаза. Посмотрел на неё. В его взгляде было что-то тяжёлое, колючее — стена, за которой он привык прятаться. — Полли… — В душ, — повторила она, и голос её был спокойным, но она чувствовала, как дрожат руки, и надеялась, что он не заметит. Он не двинулся с места ещё несколько секунд. Потом шагнул в душевую кабину. Она закрыла за ним дверь, прислонилась спиной к стене и выдохнула. Звук воды был ровным, белым шумом, который заполнил тишину. --- Она нагнулась, подняла рубашку с пола. Ткань была влажной и тяжёлой. На манжетах, на воротнике — тёмные пятна, которые не смываются просто так. Я выкину её, — решила Полли, сжимая ткань в руках. — Чтобы даже не вспоминать об этом вечере. Чтобы он не видел её завтра. Чтобы мы оба могли сделать вид, что этого не было. Она вышла из ванной, взяла пальто, нашла пакет, сложила рубашку. Вынесла на улицу — в той одежде, в которой была, даже не накинув пальто. Холод обжёг лицо, руки, но она быстро бросила пакет в мусорный бак и вернулась. Взяла его пальто, намочила ткань, намылила. Пятна сходили с большим трудом, по её пальцам текла красная вода, и она смотрела на неё, не отводя глаз. Она тёрла ткань пальцами, вживаясь в неё, в этот запах, в эту тишину, в то, что произошло сегодня. Она не плакала. Она просто работала. Вода в душе стихла. Она выжала пальто, повесила на сушилку, расправляя его. Вытерла руки. Повернулась. Он стоял в дверях, в одном полотенце на бёдрах, мокрый, с волосами, прилипшими ко лбу. Без одежды он выглядел меньше, чем в пальто и костюме — не таким огромным, не таким чужим. Он смотрел на неё, и в его глазах не было той стены. Была усталость. И что-то, похожее на страх. Она прошла в спальню, кинув на него взгляд. Он не посмотрел на неё — смотрел куда-то в пустоту, как будто не знал, что делать, как себя вести, что сказать. Она села на кровать. Не зажигая свет — хватило тусклого уличного, пробивающегося сквозь шторы. Он вошёл следом. Остановился у двери, глядя на неё. Потом переоделся в майку и шорты, вытер волосы, бросил полотенце на стул. Сделал шаг, потом другой. Подошёл к кровати, сел рядом с ней. Не касаясь. Спина прямая, руки на коленях, кисти сложены в замок, голова опущена. Он смотрел в пол. Полли подвинулась ближе, обняла его за плечи, прижалась щекой к его плечу. Его тело было напряжено, как струна. Он не отозвался на прикосновение. Не обнял в ответ. Просто замер. Он не верит, — поняла она, чувствуя, как его плечо под её щекой не расслабляется, как он сидит, готовый к тому, что она сейчас встанет и уйдёт. — Он думает, что я сейчас испугаюсь. Что я сейчас скажу, что не могу. Что он слишком… Потом он поднял руку и убрал её руки со своего плеча. Не грубо, не резко, но настойчиво. Она не отстранилась. — Не я твоя судья, Дюк, — сказала она тихо. — Я никогда им не была. Он замер. Его руки опустились на колени. — Я всё равно останусь, — добавила она. И снова обняла его. Медленно, чтобы он мог остановить, если захочет. Положила голову ему на плечо. Закрыла глаза. Он не сопротивлялся. Она чувствовала, как его дыхание постепенно выравнивается, как напряжение в плечах начинает отпускать — не сразу, не полностью, но медленно, по миллиметру, как его рука поднимается и ложится поверх её руки, сжимая, но не причиняя боли. Они сидели так в тишине. Она не знала, сколько прошло времени. Может, минута. Может, час. Ей было всё равно. Потом он повернул голову, уткнулся носом в её волосы. Она почувствовала его дыхание у виска — тёплое, неровное. — Ты видела, — сказал он. Не вопрос. Констатация. — Видела, — ответила она так же тихо. — И осталась. — И осталась. Он замолчал. Его рука сжала её пальцы сильнее. Он думал о том, что она впервые окунулась в этот мир грязи, который был его миром, и не знала всей истории, не знала, что этот человек, которого он… Она не знала, и он вовсе не хотел посвящать её. Пусть это останется за той стеной, которую я строил так долго, — думал он. — Пусть она не знает, каким я могу быть. Пусть видит только того, кем я становлюсь рядом с ней. А она просто сидела, чувствуя его дыхание, его вес, его тепло, и не думала ни о чём. Она просто была здесь. Он выдохнул. Длинно, шумно, как человек, который нёс что-то тяжёлое и наконец поставил на землю. Его рука ослабла. Он притянул её ближе, не выпуская из объятий. Она позволила. Они сидели в темноте, слушая дыхание друг друга. За окном шумел город. Где-то далеко сигналила машина, кто-то кричал, кто-то смеялся. Но здесь, в этой комнате, было тихо. И в этой тишине, с её головой на его плече и его руками, обнимающими её, они были не Дюком Шелби и художницей, которая видела слишком много. Они были просто двумя людьми, которые нашли друг друга в темноте и не отпустили. Она не знала, что будет завтра. Не знала, сможет ли забыть то, что видела. Но знала, что он был важнее всего этого кошмара. Что он мог защитить её от всего мира, а она — защитить его от одиночества, в котором он жил так долго, что, наверное, забыл, каково это — быть не одному. Потом, когда он заснул — не сразу, долго ворочался, просыпался и снова закрывал глаза, — она лежала рядом, смотрела в потолок и думала. Она не боялась его. Она боялась, что однажды он перестанет верить, что она остаётся не потому, что должна, а потому, что хочет. И что он сделает что-то, чтобы проверить это снова. И снова. И однажды она устанет доказывать. Но сейчас, в темноте, когда его рука лежала на её ладони, а дыхание стало глубоким и спокойным, она решила: это будет не сегодня. Сегодня она просто будет рядом. Она повернулась к нему, прижалась ближе, и почувствовала, как его рука, даже во сне, обнимает её, притягивает к себе. Она закрыла глаза и позволила себе провалиться в сон, зная, что завтра всё будет по-другому, но что бы ни случилось, они справятся. Вместе.