Стальное сердце

Глава 18. Срывающийся вздох. 18+ Утром Дюк проснулся от того, что в душе включилась вода. Он открыл глаза — рядом было пусто, простыня остыла, и только лёгкий запах её духов ещё витал в воздухе. Он сел на кровати, провёл рукой по лицу, чувствуя, как голова гудит после бессонной ночи на диване в баре. Он встал, прошёл к умывальнику за стойкой, умылся холодной водой, смывая остатки сна, и сел на табурет, глядя на лестницу, которая вела наверх. Она придёт? — думал он, сжимая пальцы в замок. — Или соберёт вещи и уйдёт, пока я здесь? Что я скажу ей, когда увижу? Как посмотрю в глаза после всего, что наговорил? Она спустилась через полчаса. Дюк услышал её шаги — тихие, но уверенные, — и поднял голову. Она переоделась — в ту самую кофточку, которую купила к Новому году, и юбку, и он понял, что она сделала это намеренно, чтобы вчерашний вечер ничего не напоминал. Чтобы начать заново. Она встала перед ним, и он поднял глаза. Она смотрела на него ожидающе, и в её взгляде не было страха, не было злости, было только ожидание. — Ты не пришёл, — сказала она, и голос её был ровным, спокойным. Просто констатация факта. — Ты не просила, — ответил он, и она села рядом. — Я пришла, — сказала она. — Я вижу, — ответил он. Она замолчала, и тишина повисла между ними — тяжёлая, колючая, как та, что была вчера, когда они кричали друг на друга. Полли чувствовала, что так дело не пойдёт, что если они сейчас не скажут что-то важное, то разойдутся каждый в свою сторону, и это будет концом. А усугублять она не хотела — хватило того, что они уже наговорили друг другу. — Дюк, прости меня, — сказала она твёрдо и чётко, глядя прямо перед собой. — Я была не права. Он поднял голову, выпрямился, и она почувствовала, как его взгляд тяжелеет. Она повернулась к нему. — Я не уйду, пока ты сам меня не выгонишь, — сказала она, и в её голосе не было вызова, только правда. Он смотрел на неё долго, и она видела, как его лицо меняется — напряжение уходит, уступая место чему-то другому, чему-то, что она не умела называть, но что заставляло её сердце биться быстрее. — Я не выгоню тебя, — сказал он, и голос его был тихим, почти шёпотом. — Ты знаешь, что не выгоню. Он перевёл взгляд прямо перед собой и добавил: — Я не должен был такого говорить. Ни одного слова. Тишина снова повисла между ними, но теперь она была другой — не тяжёлой, не колючей, а какой-то... ожидающей. Полли смотрела на его руки, на его майку, которая облегала его тело, и чувствовала, как внутри неё разливается что-то тёплое, знакомое, то, что она подавляла последние две недели. Она встала перед ним, и он поднял глаза. Она сняла кофту и бросила её на стол. Расстегнула юбку, и та упала на пол. Она стояла перед ним в чулках и нижнем белье, и её взгляд сверлил его, не отпуская. Он расстегнул джинсы, и она стянула их с него, села сверху, глядя в его глаза. Они простили друг друга и не знали, как сказать об этом, и этот безмолвный разговор был громче любых слов. Он завёл руки за её спину, развязал лифчик, откинул его в сторону. Она медленно достала его член, провела рукой, чувствуя, как он напрягается под её пальцами. Потом приподнялась, опираясь на его плечо, отодвинула ткань своих трусиков и села сверху, медленно, не торопясь. Она взяла его руку в свою и начала двигаться, и он другой рукой притянул её к себе для поцелуя. Они прикоснулись лбами, и срывающийся стон вырвался из неё — тихий, почти беззвучный. Он понял, что она сдерживается, и не знал, намеренно или инстинктивно, но положил обе руки на её ягодицы и бёдра, немного ускорился, сделал несколько резких толчков. Стоны она не смогла сдержать, и он дал ей понять, что всё хорошо, когда прильнул к её шее, целуя, покусывая, а потом едва пришлёпнул — на свой страх и риск, не зная, как она отреагирует. Она удовлетворённо застонала и посмотрела на него, целуя. Он понял — ей понравилось. Сжал её ягодицы, не до боли, просто крепко, и она замедлилась, потом вовсе остановилась, игриво глядя на него, не давая кончить. Он прошептал её имя — «Полли», — и она продолжила движение, прекрасно зная, что он любит эту слабость, эту игру. Ускорилась — и снова остановилась, хотя чувствовала, как он внутри стоит колом, как его дыхание сбивается, как он сдерживается, чтобы не взять контроль в свои руки. Потом она встала, хотя сама хотела продолжения, подошла к столу и села на него, закинув ноги на столешницу и разведя их так, что он увидел всё. Он встал, подошёл к ней, снял чулки — медленно, проводя пальцами по её ногам. Она свесила ноги, села, снимая с него майку, и он, приподняв её за талию, снял трусики и провёл членом по входу, дразня, заставляя её ждать. А потом вошёл резко, так, что она вскрикнула, но он был аккуратен — только под конец начал ускоряться, срываться, и она смотрела ему в глаза, зная, что он любит это, а он смотрел на её красные щёки и понимал, что она уже устала, но не хочет останавливаться. Он довёл их одновременно. Она простонала — громко, отрывисто: «Ааа, Дюк», — потом содрогнулась, и он вышел, когда её бедра перестали дрожать. Потом помог ей слезть, и они сели на диван. Он достал сигарету, закурил, и она положила голову ему на плечо, водя пальцами по его татуировкам, обводя клевер на его груди, и молчание было приятным после всех этих криков, после всех этих слов, которые они наговорили друг другу вчера. Это соединение было лучшим из всех возможных, — думала Полли, чувствуя, как его рука обнимает её, как его дыхание становится ровным, как напряжение последних двух недель наконец отпускает. — Мы не сказали друг другу важных слов. Мы просто сделали это. И этого было достаточно. Она отвела взгляд, когда сигарета стала источать не успокаивающий запах табака, а что-то похожее на гарь. Он заметил это — её лёгкое движение, то, как она чуть отстранилась, как её ноздри дрогнули, — и без лишних слов потушил сигарету. Она смотрела на его руки, на то, как он сделал это — не спросил, не уточнил, просто понял и сделал, — и в груди у неё разлилось что-то тёплое. В дверь постучали. — Дюк, открывай! — голос Исайи был громким, весёлым, и Полли метнулась за кофтой, вырываясь из объятий Дюка. Она натянула трусики, юбку, прикрыла грудь кофтой, схватила туфли и побежала к лестнице, ведущей в кабинет. Дюк одевался быстро — застегнул ширинку, натянул джинсы — и бросал взгляды на мечущуюся Полли, на её голую спину, на то, как она пыталась прикрыться кофтой. Когда она скрылась за поворотом лестницы, он накинул майку, провёл рукой по волосам и открыл дверь. Исайя вошёл весёлый, с какими-то бумагами в руках, и сразу начал говорить: — Через неделю будет крупная поставка рома. «Острые козырьки» получают свою долю, уже всё подтверждено. Дюк слушал, кивал, но краем глаза следил за тем, как Исайя обводит взглядом комнату. Исайя говорил что-то о процентах, о проверенных людях, о складах, а потом его взгляд задержался на спинке стула, где висел лифчик Полли — тот самый, который она в спешке забыла. Дюк заметил, как взгляд Исайи скользнул по кружеву, как уголок его губ дрогнул в усмешке. Дюк кашлянул, и Исайя перевёл взгляд на него, хитро улыбнулся и пошёл в кабинет, бросив на ходу: — Я там пока разберусь. Дюк взял лифчик в руки — кружево было мягким, тёплым, — и пошёл за Исайей, но на полпути остановился, сказал: «Сейчас подойду», и зашёл в комнату, закрывая за собой дверь. Полли стояла у стены, уже в кофте, с мокрыми после душа волосами, и когда он вошёл, она подошла к нему, улыбнулась, чмокнула в губы, забирая у него из рук лифчик и бросая его на кровать. Она затянула его в поцелуй — долгий, медленный, и он подхватил её на руки, опуская на кровать. — А если услышит? — прошептала она, и он выдохнул ей в ухо: — Ему всё равно. Она хихикнула, но тут же услышала, как растягивается ширинка на его джинсах, как он поднимает её юбку, отодвигает ткань трусиков, касаясь пальцами — якобы случайно — её клитора. Она тяжело выдохнула, и он вошёл в неё, медленно, не торопясь. Она не переходила на стоны, закусывала губу, и он ускорился, и она начала дышать чаще, тихо, переходя на поцелуи, чтобы не было так громко. Он кончил первым. Она думала, что всё, но он не дал ей встать — довёл её быстрым темпом, и последний стон вырвался слишком громким, и она закрыла глаза, чувствуя, как её тело содрогается. Он одёрнул её юбку, и она чмокнула его в губы, открывая глаза и провожая взглядом, когда он вышел из комнаты. Потом она встала, расчесалась, надела лифчик, поправила простынь и подошла к стене, где после вчерашнего осталось тёмное пятно — туда пришёлся удар вазой. Пользуясь моментом, пока его нет, она намешала голубую краску — ту самую, которой рисовала его глаза на портрете, — и начала рисовать колокольчик. Маленький, нежный, с тонким стеблем и изогнутыми лепестками. Когда Дюк вернулся, он увидел новый элемент в их комнате — голубой колокольчик на тёмной стене. Он не закрывал обсыпавшуюся штукатурку, не скрывал трещины, которые паб собирал долгие годы, но был милым, тёплым, таким же неожиданным, как она сама. Она не пытается спрятать то, что случилось, — подумал он. — Она просто добавляет что-то своё. Как всегда. Она подошла к нему и обняла — очень крепко, прижавшись всем телом. Он прижал её ещё сильнее, уткнувшись носом в её волосы, и в этом объятии было больше, чем в любых словах, которые они не сказали. В дверь постучали, и Исайя открыл её, не дожидаясь ответа. — Завтра съезжу сам, посмотрю, что к чему, — сказал он, глядя на них — на то, как она обнимает Дюка, как он держит её, и в его взгляде не было удивления, только спокойное принятие. — Порадовать их чем-нибудь надо. Дюк кивнул, и Исайя закрыл дверь. Полли уткнулась лицом в его грудь, потом отпустила руки и начала щекотать его — тихо, игриво, думая, что однажды он всё-таки засмеётся. Он не засмеялся, но улыбнулся — той редкой, тёплой улыбкой, которую она видела только в самые счастливые моменты. А потом защекотал её в ответ, и она засмеялась — громко, от души, и сказала: «Ну, Дюк», — и он перестал. Они стояли, обнявшись, и думали о том, что этот разговор был нужен. Пусть он был обидным, больным, пусть он оставил шрамы на стене и трещины в их отношениях, но он был нужен. Потому что после него они стали ближе, чем были до. Потому что после него она перестала прятаться, а он перестал злиться. Потому что после него они наконец поняли, что любовь — это не только тишина и нежность, но и умение прощать, умение принимать, умение оставаться, даже когда хочется бежать. Она стояла, прижавшись к нему, и думала о том, что колокольчик на стене — это не просто рисунок. Это обещание. Обещание, что она не уйдёт. Обещание, что они справятся. Обещание, что даже после самой тёмной ночи наступает утро, и в этом утре есть место для голубого цвета и нежных лепестков.