Стальное сердце

Глава 21. Изменение позиций. Полли шла по улице, возвращаясь из магазина с красками, которые заказала ещё неделю назад и наконец-то смогла забрать. День был серым, но сухим, и она шла не спеша, наслаждаясь редкими минутами, когда можно было просто идти и никуда не спешить. В кармане пальто лежали свёртки с новыми тюбиками — охрой, умброй, голубой, той самой, которой она рисовала его глаза на портрете. Она думала о том, что вечером сядет за стол и закончит набросок, который начала вчера, и что Дюк, когда увидит, наверное, снова скажет «красиво», и это будет лучшая похвала, которую она может получить. Она уже почти свернула в свой переулок, когда услышала топот — быстрый, тяжёлый, приближающийся. Она не успела обернуться. Кто-то — подросток, судя по силуэту, мелькнувшему краем глаза, — налетел на неё, сбив с ног, даже не замедлившись. Она упала боком на ограду — низкий чугунный забор, который отделял чей-то палисадник от тротуара. Ребро пришлось на острый край, правая рука — на чугунный наконечник, и боль ударила одновременно в грудь и в кисть, такая острая, что перед глазами вспыхнули белые пятна. Краски выпали из кармана, рассыпались по мокрому асфальту, и она смотрела на них, не в силах пошевелиться, чувствуя, как воздух застревает в лёгких, как рука повисает плетью. Она не закричала. Сжала зубы, поднялась, прижимая правую руку к груди. Подросток уже скрылся за углом, его шаги затихали где-то вдалеке. Она нагнулась — левой рукой, осторожно, чувствуя, как ребро отзывается тупой, ноющей болью, — собрала краски, сунула их обратно в карман. Охру раздавило, жёлто-коричневое пятно расползлось по асфальту, и она смотрела на него, думая о том, что это, наверное, знак — сегодня не тот день, чтобы рисовать. Она дошла до паба, преодолевая каждый шаг, чувствуя, как боль в ребре отдаёт при каждом движении, как рука пульсирует, как внутри неё всё сжалось в тугой комок. В пабе было пусто — бармен ещё не вышел, Исайя ушёл по делам. Свет горел только над стойкой, остальной зал тонул в сумерках, и она прошла через него, как через туннель, держась левой рукой за спинки стульев, чтобы не потерять равновесие. Она поднялась по лестнице, медленно, ступенька за ступенькой, и в комнате наконец позволила себе выдохнуть. Прислонилась спиной к двери, закрыла глаза, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, как правая рука висит вдоль тела, тяжёлая, чужая, как ребро ноет при каждом вдохе. Снять туфли оказалось задачей. Она не могла нагнуться — ребро не позволяло, не могла дотянуться правой рукой — та не слушалась, и она стояла, раскачиваясь, пытаясь скинуть их друг о друга, пока наконец не справилась. Потом села на кровать, обхватила себя левой рукой и закрыла глаза. В комнате пахло табаком и мятой — её мятой, которую он заваривал ей эти дни, и этот запах был таким родным, что у неё защипало глаза. Ничего не сломано, — сказала она себе, осторожно двигая пальцами правой руки. Они шевелились, но каждое движение отдавало болью в запястье, и синяк уже начинал проступать под кожей — тёмный, багровый, расползающийся от локтя к кисти. — Просто ушиб. Заживёт. Он не должен узнать. У него и так дел хватает. Она осталась в кофте — той самой, с длинными рукавами, которая скрывала запястье и руку выше, — поправила рукав, чтобы он закрывал синяк, и спустилась вниз готовить ужин. Левая рука слушалась плохо, непривычно, и она чувствовала себя неуклюжей, когда резала хлеб, когда намазывала масло, когда ставила чайник на плиту. Всё делала медленно, с паузами, но делала, и это было главное. --- Дюк вернулся, когда уже стемнело. Она услышала его шаги за дверью, и когда он вошёл в комнату, она сидела за маленьким столиком у окна, перед ней тарелка с бутербродами и чашка чая. Она подняла голову, улыбнулась, и он не заметил ничего необычного — только то, что она бледнее, чем обычно, но списала это на усталость. — Ужин готов, — сказала она, и он сел напротив, сняв кепку и положив её на край стола. Он взял бутерброд, откусил, и только потом заметил, что она не ест. Её правая рука лежала на коленях под столом, левая держала чашку, но к тарелке она не притрагивалась. Чай остывал, бутерброды оставались нетронутыми, а она смотрела в окно, на улицу, где зажигались фонари. — Ты не ешь, — сказал он, и она ответила, что не голодна. Он не поверил. Она всегда была голодна. Он наблюдал за ней, как она пьёт чай, как держит чашку — левой рукой, что было странно, потому что она была правшой. Её правая рука не появлялась на столе, и он заметил, как она дёрнулась, когда он подвинул к ней тарелку с бутербродами, — инстинктивно хотела взять, но не взяла, только прижала локоть к боку, как будто что-то пряча. — Подай мне, пожалуйста, ту папку, — сказал он, кивая на стопку бумаг на столе. Папка была увесистой, её можно было взять только двумя руками, и он хотел проверить свою догадку. — Я занята, возьми сам, — ответила она, не глядя на него, и в её голосе прозвучало что-то, чего он не слышал от неё давно — раздражение, смешанное с усталостью. Он встал, подошёл к ней, сел на корточки рядом, чтобы видеть её лицо. Её глаза смотрели куда-то в сторону, губы были плотно сжаты, и она казалась ему чужой в этом напряжении, которое она не могла скрыть. — Что с рукой? — спросил он, и в его голосе не было вопроса — было требование ответа. — Всё хорошо, — ответила она, и в её голосе прозвучала та грубость, которой он не слышал от неё давно. — Не придумывай. — Покажи, — сказал он, и голос его стал жёстче, как приказ, но он оставался на корточках, не возвышаясь над ней, не давя, просто ожидая. — Я не ребёнок, — огрызнулась она, вставая, и он заметил, как она придерживает правую руку, как не даёт ей качнуться, как всё её тело напряжено в попытке выглядеть нормально. — Это касается твоего здоровья, — сказал он, сохраняя спокойствие, хотя внутри него всё кипело. — Ты ведёшь себя как ребёнок. — С чего ты взял, что я больна? — сказала она, и голос её повысился. — Хватит всё контролировать! Она протиснулась мимо него и направилась к лестнице, и он увидел, как она дышит — мелко, часто, как будто каждый вдох даётся ей с трудом. Он знал это дыхание. Она так дышала, когда ей было больно. — Мы не договорили, — сказал он ей в спину. — Всё сказала, — бросила она и начала подниматься по лестнице, держась левой рукой за перила, и он видел, как её плечи напряжены, как она старается идти ровно, не показывая, что каждый шаг отдаётся в рёбрах. Он пошёл за ней, молча, сдерживая себя, чтобы не схватить её за плечо, не развернуть, не заставить сказать правду. Он знал, что если сделает это сейчас, она замкнётся, уйдёт в себя, и тогда он ничего не узнает. Он ждал. --- Она зашла в комнату, взяла с вешалки халат и села на кровать, чтобы разуться. Он остался в дверях, наблюдая. Она скидывала туфли левой ногой, помогая себе левой рукой, не нагибаясь, и он видел, как она замерла на секунду, когда попыталась достать вторую туфлю, но не смогла — правая рука не слушалась, нагнуться было больно. Она выпрямилась, справляясь с болью, и он заметил, как её лицо на секунду исказилось, как она сжала зубы, прежде чем взять себя в руки. Он ничего не сказал. Она пошла в душ в носках, не обуваясь, и он смотрел ей вслед, чувствуя, как в груди поднимается тревога. Её походка была неестественной — она шла прямо, но слишком прямо, как будто боялась сделать лишнее движение. Он встал и пошёл за ней. Не в душ — встал у двери, прислонившись к косяку, и ждал. В душе шумела вода. Он слышал, как она двигается, как открывает и закрывает кран, как шуршит полотенце. Прошло десять минут, может, пятнадцать. Он не торопил. Когда вода стихла, он услышал, как она замерла у двери, как будто прислушиваясь, не ушёл ли он. Он не ушёл. Дверь открылась, и она вышла — в халате, накинутом на плечи, с мокрыми волосами, которые рассыпались по спине. Она придерживала правый рукав рукой, и он заметил, как ткань лежит неровно, как она старается, чтобы он не увидел. Она прошла мимо него, надеясь, что он не заметит в темноте коридора, где горела только одна маленькая лампа на стене. Он пропустил её, пошёл следом. В коридоре она остановилась, повернулась к нему, и он увидел, что её глаза блестят в полумраке. — Прости, что нагрубила, — сказала она тихо, и в её голосе не было той грубости, что внизу, — была только усталость, такая глубокая, что у него сжалось сердце. Он молчал. Она ждала секунду, потом развернулась и пошла дальше. Он догнал её в три шага, встал перед ней, загораживая путь. Они стояли в коридоре, освещённые тусклым светом, падающим из комнаты, и он смотрел на неё, на её лицо, на её руки, которые сжимали пояс халата. — Дюк, нет, — сказала она, когда его пальцы коснулись завязки. — Не надо. Она отступила на шаг, но он шагнул следом. Не сказал ни слова. Просто смотрел на неё, и в его взгляде было столько спокойной, непоколебимой настойчивости, что она поняла — он не отступит. Он взял из её рук одежду, которую она несла, повесил на перила, и его пальцы снова коснулись пояса её халата. Она не сопротивлялась. Он развязал узел, медленно, следя за её лицом, и ткань скользнула по плечам, спускаясь особенно аккуратно там, где была её правая рука. Она стояла перед ним в одних трусиках, и свет из комнаты падал на её тело, высвечивая синяк на рёбрах — длинный, неровный, от рёбер к талии, малиновый с багровым отливом, страшный в своей яркости. Он провёл по нему пальцами, осторожно, едва касаясь, и она вздрогнула — не от боли, от его прикосновения, от того, что он видел то, что она так старалась спрятать. Потом взял её правую руку, развернул запястьем вверх, и увидел руку — распухшую, с таким же тёмным синяком, который уходил выше, под плечо, с пальцами, которые она не могла сжать в кулак. Он держал её руку в своих, осторожно, как держат что-то хрупкое, и смотрел на неё. Она смотрела в ответ, и в её глазах он увидел стыд, смешанный с упрямством, и что-то ещё, что он не мог назвать, но что заставляло его сердце биться быстрее. — Что произошло? — спросил он, и голос его был ровным, спокойным, но она знала — это спокойствие обманчиво. — Случайно, — ответила она, и голос её дрогнул. — Ты обманываешь, — сказал он. — Скажи правду. — Я не хочу быть обузой, — вырвалось у неё, и она почувствовала, как слёзы подступают к глазам. — У тебя и так дел хватает. Она натянула халат обратно, завязала пояс туже, чем нужно, и он видел, как ей больно, как она сдерживается, чтобы не показать этого. Ей было стыдно. Стыдно за эту глупую попытку скрыть, за свою грубость, за то, что она сорвалась, за то, что он увидел её слабость. — Полли, — сказал он, и в его голосе не было ни злости, ни жалости, только спокойная, твёрдая настойчивость. — Это не шутки. Если ты не скажешь, я пойду к Исайе. Потом по городу. — Ты не посмеешь, — сказала она, и в её голосе прозвучал вызов, хотя внутри она знала — посмеет. — Попробуй останови, — ответил он. Она смотрела на него, чувствуя, как внутри неё всё кипит — от боли, от страха, от желания защитить его от лишних забот, от злости на себя, что не убереглась, от бессилия, что он всё равно узнает. Она стояла, прижимая правую руку к груди, и чувствовала, как слёзы, которые она сдерживала весь день, подступают к горлу, но она не даёт им выйти. — На улице сбили с ног, — сказала она, и голос её стал спокойным, с каплей нервозности, которую она не могла скрыть. — Подросток, который кого-то обворовал. Я упала на забор. Когда встала, поняла, что дышать больно. Но сейчас всё нормально. Она замолчала, потом добавила, глядя ему в глаза: — Почти. Он смотрел на неё, и она не знала, что он скажет. Крик, она ожидала крика. Или холодного молчания. Или приказа больше не выходить из дома. Но он молчал, и это молчание было страшнее всего, потому что она не знала, что за ним. Он шагнул к ней, взял её лицо в ладони, и она почувствовала, как его пальцы, тёплые, сухие, лежат на её щеках, как он смотрит на неё — не сверху вниз, а прямо, в глаза, и в его взгляде нет ни злости, ни жалости, только что-то такое, от чего её сердце забилось быстрее. — Запомни раз и навсегда, — сказал он, и голос его был тихим, но каждое слово падало тяжело, как камень. — Ты не обуза. Ты — моя жизнь. И не смей думать иначе. Слеза скатилась по её щеке, потом ещё одна. Она не вытирала их, не отводила взгляд. Она стояла, смотрела на него и чувствовала, как внутри неё что-то разрывается и срастается заново, как боль, которая держала её весь день, уходит, уступая место чему-то другому — чему-то, что было важнее всего. Она обняла его. Левая рука легла на его спину, правая — осталась прижатой к груди, потому что поднять её она не могла, но она прижалась к нему, уткнулась лицом в его плечо и почувствовала, как его руки обнимают её, осторожно, не касаясь больного места, как он гладит её по волосам, как его дыхание смешивается с её дыханием. — Пойдём, — сказал он, и она кивнула, не поднимая головы. Он взял её вещи и полотенце, которое она держала в руке, — и пошёл сзади, не обгоняя, не подгоняя, просто рядом, на случай, если она споткнётся, если ей понадобится опереться. Она зашла в комнату, легла на кровать, вытянувшись на спине, потому что на бок лечь не могла — ребро не позволяло. Он лёг рядом, на своей стороне, и она чувствовала его присутствие, его тепло, но он не прикасался к ней, не мешал, просто был рядом. — Спокойной ночи, — сказала она, не поворачивая головы, глядя в потолок, на котором играли тени от уличного фонаря. Он не ответил. Он наклонился, поцеловал её в макушку, и она почувствовала, как его губы касаются её волос, как его рука ложится на её здоровую руку, сжимая, не причиняя боли, просто держа. Она закрыла глаза и провалилась в сон, чувствуя, как его пальцы гладят её запястье, как его дыхание становится ровным, как она не одна, как она в безопасности, как всё будет хорошо. Не сейчас, но будет. Потому что он рядом. Потому что он сказал, что она — его жизнь. И она верила ему.