Just let go

Это была долгая неделя, и стены студии Юнги, казалось, впитали в себя весь холодный свет мониторов и монотонный гул системных блоков. Для Юнги, когда он находился в режиме «Min PD», время переставало существовать. Были только дедлайны, слои звуковых дорожек и бесконечное стремление к совершенству. Он не спал толком уже двое суток, поддерживаемый лишь литрами черного кофе и редкими перекусами, которые он едва замечал. В другом конце их просторной квартиры маленькая вселенная Чимина начала медленно сжиматься. Чимин уже несколько часов находился в своем «маленьком» состоянии. На нем были его любимые желтые комбинезоны и пушистые носочки с мордочками щенков. В руках он сжимал Чими — потрёпанную плюшевую собачку, которая знала все его секреты. Обычно Юнги был самым лучшим «Папочкой» в мире. Он знал, как правильно заварить какао, чтобы не было комочков, умел читать сказки разными голосами и всегда чувствовал, когда Чимину нужно было просто посидеть на коленях. Но сегодня дверь в студию была закрыта слишком долго. Чимин подошел к тяжелой дубовой двери в пятый раз за последний час. Он прижал ухо к прохладному дереву, слыша лишь глухое «бум-бум-бум» басов. Его нижняя губа дрогнула. Ему было одиноко. Ему хотелось, чтобы Папочка посмотрел, как он раскрасил картинку с радугой, или чтобы они вместе построили замок из подушек. Он осторожно повернул ручку. Дверь поддалась. В студии было темно, если не считать неонового свечения оборудования. Юнги сидел в наушниках, его спина была напряжена, а пальцы быстро бегали по клавишам синтезатора. Он даже не обернулся. Чимин на цыпочках подошел ближе. Он легонько потянул Юнги за край домашней футболки. — Папа… — прошептал он своим самым тонким, «маленьким» голосом. — Чими-ни хочет играть. Посмотри, Папа, я нарисовал солнце! Юнги не ответил. Он был в середине сложного перехода, и в его ушах гремела симфония, которую он пытался приручить. Чимин подождал минуту, переминаясь с ноги на ногу. Одиночество внутри него начало трансформироваться в обиду — горячую и колючую. Он зашел сбоку и попытался втиснуться между Юнги и рабочим столом, протягивая свой рисунок прямо к монитору. — Папа, смотри! Красиво? Давай играть в прятки? Юнги резко вздрогнул, когда яркий лист бумаги перекрыл ему обзор спектрограммы. Он сорвал наушники, и звук из колонок на мгновение оглушил комнату. Лицо Юнги было бледным, а под глазами залегли глубокие тени. — Чимин, — голос Юнги был хриплым и опасно низким. — Я просил тебя не входить без стука. Я занят. У меня ничего не получается, и мне нужно закончить этот трек к утру. Иди в гостиную. — Но Чими-ни скучно… — Чимин шмыгнул носом, его глаза начали наполняться влагой. — Мы обещали мультики. Папа обещал. Юнги потер виски, чувствуя, как пульсирующая боль в голове усиливается. — Я знаю, что обещал. Но сейчас я не могу. Пожалуйста, будь хорошим мальчиком и иди поиграй сам. Перестань капризничать, у меня нет на это сил. Он снова надел наушники, давая понять, что разговор окончен. Для «маленького» Чимина это было равносильно тому, что его вытолкнули в открытый космос без скафандра. Отвержение было физически болезненным. Его маленькое сердце забилось чаще, а в горле встал комок, который невозможно было проглотить. Он не ушел. Вместо этого он схватил стопку бумаг с края стола — какие-то старые партитуры — и с силой швырнул их на пол. — Нет! Плохой Папа! Не хочу сам! — вскрикнул он. Юнги снова снял наушники, на этот раз медленно. В его взгляде вспыхнуло раздражение. — Пак Чимин. Подними бумагу и выйди из комнаты. Сейчас же. Это не смешно. Но Чимин уже не мог остановиться. Его психика, истощенная ожиданием и недостатком внимания, дала сбой. Это была не просто шалость — это был эмоциональный взрыв. Он схватил свою плюшевую собачку и с силой ударил ею по ручке кресла Юнги. — Не уйду! Хочу играть! Посмотри на меня! Посмотри! — он начал топать ногами, и каждый удар его маленьких ступней по ковру отдавался в голове Юнги ударом молота. — Чимин, прекрати немедленно! — Юнги повысил голос, пытаясь перекричать начавшуюся истерику. Но это только подлило масла в огонь. Чимин закричал — громко, надрывно, так, как кричат дети, когда их мир рушится. Он упал на колени прямо среди разбросанных бумаг и начал колотить кулачками по полу. Его лицо мгновенно стало пунцовым, слезы градом покатились по щекам, смешиваясь со слюной и соплями. — Ненавижу музыку! Ненавижу студию! Папа плохой! Уходи! — кричал он, хотя сам больше всего на свете хотел, чтобы его обняли. Юнги замер. Его первая реакция была — разозлиться еще сильнее, наказать, вывести силой. Но глядя на то, как Чимин задыхается от собственного плача, как его маленькое тело сотрясается в конвульсиях истинной, непритворной боли, Юнги почувствовал, как его «взрослая» броня продюсера рассыпается в прах. Он увидел не капризного мембера группы. Он увидел своего малыша, который просто не справился с одиночеством. Который просил о помощи единственным доступным ему способом. — Боже, Чимин-и… — прошептал Юнги. Он быстро выключил мониторы, погружая комнату в мягкий полумрак, и сполз с кресла на пол. Истерика была в самом разгаре. Чимин уже не слышал ничего вокруг. Он зажмурил глаза, выкрикивая бессвязные слоги, его пальцы впились в ворс ковра. Он был в глубоком, темном месте, где существовала только его обида. Юнги не пытался его поднять сразу. Он знал, что в такой момент резкие движения могут напугать еще сильнее. Он просто сел рядом, игнорируя боль в затекшей спине, и начал тихо говорить — не слова, а просто монотонные, успокаивающие звуки. — Ш-ш-ш… Малыш. Папочка здесь. Я слышу тебя. Я вижу тебя. Чимин попытался оттолкнуть его, когда Юнги коснулся его плеча. — Уйди! Не трогай! — Не уйду. Я никуда не уйду, — Юнги был тверд. Он медленно, но решительно обхватил Чимина руками, прижимая его к своей груди в «медвежий замок». Это был метод глубокого давления, который всегда помогал Чимину заземлиться. Чимин брыкался, его голова моталась из стороны в сторону, он даже укусил Юнги за плечо сквозь футболку, но Юнги только крепче прижал его к себе, подставив подбородок под его макушку. — Плачь, маленькое солнышко. Выплескивай всё. Папочка держит тебя. Ты в безопасности. Я был глупым, я слишком долго работал. Прости меня. Прошло пять минут, десять, пятнадцать. Крик постепенно перешел в икающие всхлипы. Сопротивление Чимина таяло. Его ручки, которые только что колотили Юнги, теперь судорожно вцепились в его предплечья. Он спрятал лицо на шее Юнги, оставляя там горячие, влажные пятна. — Па-а-ап… — прохрипел он, его голос был сорван. — Юни-ни… оди-и-иноко… — Я знаю, малыш. Знаю. Прости своего глупого Папочку. Я здесь. Я весь твой. Никакой музыки, никаких компьютеров. Только мы. Юнги осторожно поднялся, прижимая обмякшего, тяжелого Чимина к себе. Тот был совершенно истощен — истерики такого масштаба забирали все силы. Его глазки были опухшими, нос покраснел, а дыхание всё еще было прерывистым. Юнги вынес его из душной студии в светлую гостиную. Он усадил Чимина на диван, но тот немедленно вцепился в него, не желая отпускать ни на сантиметр. — Не уходи… — прошептал Чимин, прижимаясь ухом к сердцу Юнги. — Я только за водичкой и салфетками, маленькое чудо. Я буду прямо здесь, ты будешь меня видеть, — Юнги быстро сходил на кухню, принес стакан воды и влажное полотенце. Он нежно вытер личико Чимина, убирая соленые дорожки слез. Потом он заставил его сделать несколько глотков воды. Чимин пил, придерживая стакан своими маленькими ручками, и его взгляд постепенно становился более осознанным, хотя он всё еще оставался глубоко в своем «маленьком» мире. — Теперь давай переоденемся? Твой комбинезон совсем мокрый от слез, — предложил Юнги. Он принес чистую пижаму с рисунками планет и звезд. Процесс переодевания стал актом примирения. Юнги целовал каждый пальчик Чимина, каждую коленку, приговаривая, какой он храбрый и замечательный мальчик. Чимин начал тихонько хихикать, когда Юнги подул ему на животик. Напряжение окончательно покинуло комнату. — Папа… — Чимин потянул его за руку, когда они улеглись на большом диване под теплым пледом. — А мы… мы будем играть? Юнги взглянул на часы. Было уже поздно, но он знал, что работа подождет. Мир не рухнет, если один трек будет закончен на несколько часов позже. Но мир Чимина мог рухнуть, если он не получит обещанного внимания. — Конечно будем, малыш. Во что ты хочешь? — В доктора! — Чимин просиял, его глазки-щелочки снова заблестели. — У Чими болит лапка, и Папа должен лечить. Весь следующий час Юнги послушно играл роль пациента, «медбрата» и «фармацевта», выдавая воображаемые лекарства в виде поцелуев и кусочков яблока. Чимин был абсолютно счастлив. Он бегал вокруг Юнги, забыв о недавней буре, его смех колокольчиком рассыпался по квартире. Наконец, усталость взяла свое. Чимин начал зевать, его движения стали замедляться. Он забрался к Юнги под бок, обнимая свою плюшевую собачку, которую Юнги предусмотрительно принес из студии. — Папа… ты не уйдешь больше в ту комнату? — сонно спросил он. Юнги обнял его, чувствуя, как его собственное сердце наполняется спокойствием, которого он не мог найти в музыке. — Сегодня — нет. Сегодня я буду спать рядом с тобой. И завтра утром мы будем вместе завтракать блинчиками. — С сиропом? — уточнил Чимин, закрывая глаза. — С самым сладким сиропом в мире. Чимин засопел, уткнувшись носом в плечо Юнги. Юнги смотрел в потолок, слушая тишину квартиры. Он понял одну важную вещь: его амбиции и музыка были важны, но они были ничем по сравнению с доверием этого маленького человечка. Истерика была тяжелым уроком, но она напомнила ему, что быть Карегейвером — это не только привилегия, но и огромная ответственность, которая требует присутствия здесь и сейчас. Юнги закрыл глаза, засыпая рядом со своим малышом. Работа подождет. А любовь — нет.