Робб Старк Молодой волк

Кейтилин влетает в комнату Робба, когда тот помогает Джону закрепить повязку. Её лицо бледно, губы сжаты в тонкую линию. Кто-то из слуг уже успел донести ей искаженную версию: звон стали, крики и Теон, истекающий кровью. — Вон! — бросает она Джону, даже не глядя на него. — Убирайся с глаз моих, бастард. Ты принес в этот дом только раздор и кровь. Джон дергается, собираясь встать, но рука Робба на его плече тяжелеет, прижимая к месту. — Он останется, — голос Робба звучит пугающе спокойно. Он даже не оборачивается к матери. — Мейстер закончил с Теоном? — Теон взял всю вину на себя! — Кейтилин делает шаг вперед, её голос дрожит от негодования. — Он говорит, что это была случайность, что они просто сорвались в спарринге. Он защищает тебя, Робб! Защищает твоего «брата», пока ты ломаешь ему нос и унижаешь перед всем замком. Ты понимаешь, что ты делаешь? Теон — твой верный соратник, он воспитывался с тобой... — Теон лжет, мама, — Робб наконец поворачивается. Его взгляд — сухой и колючий, лишенный всякого сочувствия. — Он лжет, потому что знает: если он признает правду, отец будет обязан отправить его в темницу. Он не «защищает» нас. Он спасает свою шкуру. — Это всё из-за него! — она резко указывает пальцем на Джона. — С тех пор, как ты очнулся, ты видишь только его. Ты отталкиваешь друзей, ты споришь со мной, ты перестал ходить в септу... Этот мальчик — проклятие нашего дома. Он настраивает тебя против всех, кто тебя любит! Робб медленно поднимается. Теперь он выше матери, и тень от его фигуры ложится на её лицо. — Никто не настраивает меня, кроме твоих собственных слов, — чеканит он. — Ты называешь его проклятием, но это он выхаживал меня, пока ты молилась богам, которые меня не слышали. Ты говоришь о верности Теона? Теон занес нож над глазом твоего сына, мама. Над Старком. И мне плевать, что он говорит сейчас, пытаясь загладить вину. Кейтилин замирает, пораженная его ледяным тоном. — Робб, ты не в себе... Эта горячка... — Горячка закончилась, — обрывает он. — А реальность — осталась. Завтра я иду к отцу. Я забираю Джона, и мы уезжаем из Винтерфелла. Теон остается здесь. Под замком или под честное слово — мне всё равно, но рядом со мной его больше не будет. — Ты не посмеешь... — шепчет она. — Я уже посмел, — Робб подходит к двери и распахивает её. — И если ты продолжишь искать виноватых там, где их нет, ты потеряешь и меня. Доброй ночи, мама. Кейтилин уходит, не проронив ни слова, но её спина напряжена как струна. Она не верит ни одному его слову. Для неё Джон Сноу стал врагом номер один — тем, кто украл её сына и превратил его в чужака. Дверь скрипит тихо, почти робко. Робб не спит — он сидит у догорающего камина, и в его руках нет книги, только обнаженный кинжал, который он медленно проворачивает в пальцах. Теон входит, стараясь не шуметь; его нос распух и посинел, а под глазами залегли тени от унижения и боли. — Робб, — шепчет он, останавливаясь у границы света от очага. — Я не мог не прийти. Робб не оборачивается. Он смотрит на угли, и в их багровом отсвете его лицо кажется высеченным из камня. — Ты пришел просить прощения за нож, Теон? Или за то, что не смог закончить начатое? — Это была случайность! — Грейджой делает шаг вперед, его голос дрожит от плохо скрываемой обиды. — Мы просто… мы заигрались. Ты же знаешь, я никогда бы не навредил тебе. Но этот бастард… Робб, послушай меня. Ты слишком близко подпускаешь его к себе. С тех пор, как ты очнулся, ты сам не свой. Он травит твой разум, он заставляет тебя видеть врагов там, где их нет. Он — пятно на чести твоего отца, а ты ставишь его выше тех, кто рос с тобой плечом к плечу. Робб наконец медленно поворачивает голову. Его взгляд — тяжелый, лишенный всякого сочувствия — заставляет Теона осечься. — Ты говоришь о чести, Теон? — голос Робба звучит пугающе ровно. — Ты предостерегаешь меня от бастарда, который выхаживал меня месяц, пока ты развлекался с девками в городке? Ты называешь себя моим другом, но первое, что ты сделал, когда я перестал быть «удобным» для тебя — это схватился за нож. — Я защищал твой статус! — вскрикивает Теон. — Ты — Лорд Винтерфелла! Ты не должен равняться с ним! — Я — тот, кто я есть, — Робб поднимается, и тень от его фигуры накрывает Теона. — И я вижу тебя насквозь, Грейджой. Ты боишься не за мой статус. Ты боишься за свое место подле меня. Ты привык быть вторым, привык к моей милости. Но запомни: Джон — моя кровь. А ты — лишь гость, который засиделся у чужого очага. Теон отступает, его лицо искажается от боли и гнева. — Ты пожалеешь об этом, Робб. Когда он предаст тебя — а бастарды всегда предают — ты вспомнишь этот разговор. — О, я его вспомню, — Робб делает шаг к нему, и в его глазах вспыхивает холодное пламя. — Но предаст меня не он. Уходи, Теон. И молись своим богам, чтобы мы никогда не оказались по разные стороны баррикад. Потому что в следующий раз я не стану бить тебя рукоятью. Теон уходит, не оглядываясь, и звук его шагов тонет в тишине коридоров. Робб остается один, глядя в огонь. Он знает, что этот разговор был последним гвоздем в гроб их дружбы. И он знает, что предостережение Теона — это лишь отражение его собственной будущей измены, которую Робб больше не намерен допустить. Когда за Теоном закрывается дверь, Робб медленно закрывает глаза, и тьма под веками тут же вспыхивает багровым. В ушах до сих пор звучат оправдания Грейджоя, его фальшивое беспокойство о «чести» и ядовитые предостережения против Джона, но Робб больше не слышит слов. Он видит нечто иное. Нет, он не может простить. И дело даже не в сегодняшнем ноже, занесенном над лицом брата, и не в подлой попытке ослепить Джона. Это всего лишь симптом, мелкая царапина на фоне той бездны, которую Теон разверзнет позже. Робб слишком отчетливо помнит то, чего еще не случилось: запах гари над Винтерфеллом, холодный смех пиратов, ворвавшихся в священный покой его дома, и железнорожденных, топчущих герб его отца. Он видит Теона, стоящего на этих самых камнях не как гость, а как захватчик, предавший хлеб и соль ради призрачной славы. Но страшнее всего — память о Бране и Риконе. Робб почти физически чувствует ту пустоту, что осталась после известия об их смерти, видит их маленькие тела, ставшие ценой амбиций человека, которого он когда-то называл братом. Предательство — это не поступок, это черта характера, выжженная в самой сути Теона. И никакие нынешние извинения, никакая напускная верность не могут смыть ту кровь, которую Робб уже видел на его руках. Он открывает глаза, и его взгляд становится кристально чистым, лишенным всякого сомнения. Жалость — это роскошь, которую Молодой Волк больше не может себе позволить. Грейджой останется здесь, в золотой клетке Винтерфелла, под надзором, который он заслужил своим будущим. А Робб сделает всё, чтобы тени, которые он видел, никогда не обрели плоть.