Робб Старк Молодой волк

На следующее утро верфи Белой Гавани встретили их криками чаек и тяжелым запахом смолы. Лорд Виман, сославшись на одышку, остался обсуждать с Роббом «хозяйственные мелочи», и Джон оказался один на один с Виллой. Для Джона это было сродни прыжку в ледяную воду. Он привык быть тенью, привык, что в Винтерфелле взгляды знатных гостей скользят мимо него, задерживаясь на Роббе или Сансе. А здесь — девчонка с невозможными зелеными волосами шагала впереди, перепрыгивая через штабеля досок, и говорила так быстро, что он едва успевал кивать. — Это «Морской волк», — Вилла резко остановилась у огромного скелета корабля, гордо вскинув подбородок. — Дед говорит, что это просто торговое судно, но я заставила мастеров укрепить палубу под баллисты. Если пираты сунутся — обломают зубы. Джон подошел ближе, рассматривая крепления шпангоутов. Он не стал вежливо улыбаться. Вместо этого он провел ладонью по свежему дубу и нахмурился, вглядываясь в стыки. — Здесь нужен двойной настил, — негромко сказал он, указывая на носовую часть. — При качке баллисту сорвет с мясом, если ударит волна. И крепления лучше брать из бронзы, железо в соли сгниет за два лета. Вилла замолчала. Она обернулась, и в её глазах вспыхнуло искреннее, нескрываемое удивление. Обычно юноши, которых дед подсылал к ней, смотрели либо на её волосы, либо на декольте, и несли чепуху о «прекрасных нимфах». Большинство же вообще не замечало её, состязаясь в остроумии перед Винафрид — ведь именно Винафрид была наследницей этого богатства, этих верфей и этого города. Вилла привыкла быть «второй», шумной и странной девчонкой на фоне идеальной сестры. А этот бастард со шрамом на брови смотрел на её корабль. И он понимал, о чем говорит. — Бронза дорогая, — буркнула она, но уже без прежнего вызова, подходя ближе к нему. — Дед за каждый грош удавится. — Тогда скажи ему, что новый корабль обойдется дороже, чем десять фунтов бронзы, — Джон поднял на неё взгляд. Он был очарован. Не шелком её платья, которого не было — Вилла оделась в практичный кожаный жилет и мужские штаны, — а этой живой, яростной энергией. В ней было столько жизни, столько неподдельной страсти к своему делу, что Джон впервые за всю поездку забыл, что он «Сноу». Вилла смотрела на него — серьезного, внимательного, не пытающегося казаться лучше, чем он есть. Между ними, среди шума пил и стука молотов, вдруг возникла странная, честная тишина. — Ты странный, Сноу, — наконец улыбнулась она, и в этой улыбке не было издевки. — Пойдем, покажу, где мы храним пеньку. Там мастера из Браавоса придумали новый узел. Джон пошел за ней, чувствуя, как внутри разливается странное тепло. Он не знал, что Робб сверху, с балкона Ньюкасла, наблюдает за ними, и на губах Молодого Волка играет редкая, почти забытая улыбка. Вечер в Белой Гавани пахнет воском и морской солью. Робб сидит в кресле, вытянув ноги к камину, и наблюдает за братом. Джон мечется по комнате, снимает перевязь, снова надевает, и его движения выдают такое смятение, какого не вызвал бы и десяток врагов на плацу. — Она… она очень быстрая, Робб, — наконец выдавливает Джон, останавливаясь у окна. — Я всё время боялся сказать какую-нибудь глупость. Ладони потели так, что я едва не выронил нож, когда показывал ей крепления баллист. Робб молчит, едва заметно улыбаясь краешком губ. Он видит, как лихорадочно блестят глаза брата. — Она затащила меня на самый верх строящейся галеи, — продолжает Джон, и слова начинают сыпаться из него градом. — Рассказывала про обшивку, про чертежи… А я стоял и думал: «Боги, Джон, не ляпни ничего про овец или снег». Она, наверное, решила, что я совсем странный. Молчу, смотрю на дерево, когда надо было на неё… то есть на палубу. Джон замолкает, уставившись в темноту за стеклом, и его уши багровеют в тусклом свете свечей. — Я рад, что она тебе нравится, — негромко произносит Робб. Джон оборачивается, собираясь привычно отшутиться или съехать на тему «я просто смотрел корабли», но Робб смотрит на него слишком серьезно. — Послушай, Джон. Если отец к тому моменту сам не решит тебя узаконить… это сделаю я. Как только стану лордом Винтерфелла. И тогда я женю тебя на ней. Если ты, конечно, сам этого захочешь. Тишина в комнате становится абсолютной. Слышно только, как трещит полено в очаге. Джон замирает, глядя на Робба так, будто у того снова начался бред. — Что ты несешь? — наконец выдыхает он. — Робб, это… это невозможно. Отец жив, он Хранитель Севера. Ты не лорд. И я — Сноу. Мандерли скорее скормит внучку крабам, чем отдаст за бастарда без гроша за душой. — Отец не вечен, Джон. И я не вечен, — Робб говорит это просто, без пафоса, как человек, который уже видел конец пути. — Но пока я дышу, я буду делать так, чтобы у тебя был дом. Настоящий. С именем, с землями и с женщиной, которая смотрит на тебя так, как сегодня смотрела Вилла. Джон отступает на шаг, оглушенный этой спокойной уверенностью. Для него, привыкшего к мысли о черном плаще и вечном холоде Стены, слова Робба звучат как что-то запретное. — Ты не должен давать таких обещаний, — шепчет он. — Я и не даю обещаний, которые не собираюсь выполнять, — Робб откидывается на спинку кресла. — Просто привыкай к этой мысли. Ты больше не тень за моей спиной. Ты — человек, которому я однажды доверю этот флот. А теперь иди спать. Завтра нам еще нужно убедить старого Вилмана, что эти корабли нужны Северу больше, чем его золото. Джон уходит к себе, так и не найдя слов. А Робб остается сидеть у огня, глядя на свои ладони. Он знает, что до того дня, когда он станет лордом, может пройти вечность или всего один год. Но теперь у него есть еще одна причина, чтобы этот год прошел иначе. Ночью, когда замок Ньюкасл погрузился в гулкую морскую тишину, дверь в покои наследника Винтерфелла бесшумно приоткрылась. Робб не спал — он сидел у догорающего камина, заново перекраивая в уме карту северных союзов. Одна из кузин лорда Вилмана, девица с цепким взглядом и амбициями, перевешивающими её скромное приданое, проскользнула внутрь. На ней не было ничего, кроме тонкого, почти прозрачного неглиже из мирийского шелка, которое больше обещало, чем скрывало. Она двигалась грациозно, уверенная, что шестнадцатилетний мальчишка, едва вставший с постели после болезни, станет легкой добычей для её чар. Одно объятие, один случайный свидетель — и северному лорду пришлось бы жениться. Но она забыла про волка. Серый Ветер, до этого дремавший у ног хозяина, поднялся мгновенно. Низкое, вибрирующее рычание заполнило комнату, от которого у девицы перехватило дыхание. Зверь не бросился, но преградил ей путь, обнажив клыки в опасной близости от её обнаженных колен. — Стой, где стоишь, — голос Робба прозвучал сухо и безжизненно. Он даже не обернулся. Кузина замерла, прижимая ладони к груди, и вся её напускная смелость испарилась под ледяным взором хищника. Она ожидала смущения, вспыхнувших щек и неловких извинений. Она ждала подростка. Робб медленно повернул голову. В его взгляде не было ни капли вожделения — только скука и холодное презрение человека, который уже видел, как женщины продают себя и других ради короны. Ментально ему было далеко не шестнадцать; он помнил тепло своей жены, помнил политические союзы и знал цену таким «ночным визитам». — Ты ошиблась дверью, — произнес он, и в его тоне было столько стали, что девушка невольно отступила назад, споткнувшись о подол. — Или ты думала, что я настолько слаб, что не отличу гостеприимство от попытки загнать меня в угол? — Милорд… я лишь хотела… — пролепетала она, пытаясь прикрыть наготу руками. — Уходи, — оборвал он, возвращаясь к созерцанию углей. — И передай остальным: если я еще раз увижу кого-то в своих покоях без приглашения, я не стану удерживать волка. А лорду Вилману я сообщу, что его родственницы страдают лунатизмом. Это будет позором для твоего имени, не так ли? Девица вылетела из комнаты быстрее, чем вошла, даже не заботясь о тишине. Робб лишь устало потер переносицу. Ему было противно. Не от её наготы, а от того, насколько предсказуемыми и дешевыми были эти игры. Робб остается один в сгустившемся полумраке, и тишина комнаты кажется ему оглушительной. Он смотрит на дверь, которую только что поспешно закрыла за собой опозоренная девица, и чувствует, как внутри него вскипает не праведное негодование юноши, а тяжелая, черная ярость человека, который уже один раз угодил в эту ловушку. Это ночное рандеву в неглиже — дешевое, предсказуемое и подлое — слишком живо напомнило ему о Жиенне Вестерлинг. Он почти физически чувствует тот же запах благовоний, ту же мягкость шагов и ту же обманчивую уязвимость женского тела. В той, прошлой жизни, он был ранен, слаб и одинок; тогда он поверил в утешение, не заметив капкана. Он помнит, как на утро её мать, леди Спайсер, с идеально разыгранным ужасом подняла скандал, взывая к его чести. И он, дурак, решивший, что честь важнее короны, женился. Он нарушил слово, данное Уолдеру Фрею, и тем самым собственноручно подписал смертный приговор себе, своей матери и своей армии. Робб сжимает кулаки так сильно, что ногти впиваются в ладони. Гнев обжигает горло. Ему противно не от наготы кузины Мандерли, а от осознания того, как легко лорды и их амбициозные жены готовы торговать дочерьми, превращая постель в поле битвы. «Вы думали, что я снова тот же мальчишка?» — думает он, глядя в угасающее пламя очага. — «Вы думали, что честь Старка — это веревка, за которую можно тянуть до тех пор, пока я не упаду к вашим ногам?» Серый Ветер чувствует его состояние: зверь клацает зубами и глухо рычит, вторя его внутреннему шторму. Робб понимает, что больше не позволит манипулировать своим благородством. Если Вилман Мандерли решил поиграть в «честь и долг», он получит ответ, который его разорит. Эта злость — чистая, холодная и трезвая — выметает последние сомнения. Он не просто потребует флот; он заставит Вилмана расплачиваться за эту попытку так, чтобы у любого другого лорда на Севере при одной мысли о подобном трюке холодела кровь. Утром он пойдет к Мандерли. И в его взгляде не будет смущения. В нем будет только приговор. Утро в Ньюкасле выдалось туманным и прохладным, когда Джон зашел к нему, Робб выглядел еще более хмурым, чем обычно. — Здесь слишком много шелка и слишком мало чести, Джон, — бросил он брату. — Мы уезжаем через два дня. Нам нужно в Кархолд. Там, по крайней мере, если тебя захотят убить или женить — сделают это открыто, с мечом в руке. В солярии лорда Вимана было жарко от избытка вин и тяжелых ароматов. Мандерли сиял, готовясь продолжить осаду «сердца» наследника, но стоило Роббу войти, как старый лис почувствовал: ветер переменился. Робб не сел. Он встал у окна, заложив руки за спину, и Серый Ветер замер у его ног, скалясь на прислужников. — Лорд Виман, — начал Робб, и его голос был сухим, как треск мороза. — Ваше гостеприимство… впечатляет. Настолько, что ваши родственницы путают свои спальни с моими в самый глухой час ночи. Мандерли, собиравшийся поднести кубок, замер. Его двойной подбородок дрогнул, а здоровый румянец мгновенно сменился серой бледностью. Он не был глуп и сразу понял, какая из племянниц решила «помочь» семье, не спросив совета. — Милорд… я… — Виман замялся, лихорадочно соображая, как замять этот позор. — Ночной сумрак коварен, юные девы порой лунатят… Прошу, не сочтите за оскорбление… — Оскорбление? — Робб медленно повернулся, и в его взгляде не было юношеского смущения, только холодное, взрослое презрение. — Я счел это попыткой взять меня в заложники через постель. В моем доме, лорд Виман, гость в безопасности. Я ожидал того же от вашего. Мандерли опустил голову, чувствуя, как его авторитет рассыпается. Попытка женить наследника Винтерфелла через скандал — это клеймо, которое не отмыть годами. Это не просто стыд, это политическое самоубийство. — Я глубоко разгневан, — продолжал Робб, чеканя слова. — И я уже собирался отдать приказ седлать коней. Однако… я ценю верность вашего дома больше, чем глупость одной девицы. Виман вскинул голову, в его глазах блеснула надежда. Он понял: Робб предлагает сделку. Цену за молчание. — Любое ваше желание, милорд, — выдохнул он. — Всё, что в силах Белой Гавани, чтобы загладить эту… досадную оплошность. — Флот, — отрезал Робб. — Мне нужно не пять галей, а двадцать. И не через три года, а к следующему лету. И закрома. Вы начнете закупать зерно в Эссосе и на Юге сейчас, пока цены не взлетели. В обход королевской десятины. Вы сделаете это тихо, лорд Виман. А я забуду о том, кто входил в мою дверь сегодня ночью. Виман Мандерли был слишком стар и слишком богат, чтобы сдаться после первого же окрика. Он быстро справился с секундным замешательством, и его маслянистые глаза вновь обрели остроту. Позор — вещь неприятная, но золото — осязаемая. — Двадцать галей? — Виман издал короткий смешок, больше похожий на хрип. — Милорд, вы просите не о флоте, вы просите о разорении. Построить три корабля — это труд. Построить двадцать — это налоги, которые задушат моих купцов. Король Роберт не одобрит такую верфь под боком у Железного Трона. Да и ваш отец... — он сделал паузу, вкрадчиво понизив голос, — лорд Эддард всегда учил нас умеренности. Вы юны, Робб, и ваша страсть похвальна, но я не могу пустить прахом достояние поколений из-за... недоразумения в спальне. Робб не шевельнулся. Он ожидал, что Виман начнет торговаться, прикрываясь именем отца и королевским миром. — Вы правы, лорд Виман, — произнес Робб так тихо, что Мандерли пришлось податься вперед. — Мой отец ценит умеренность. Но еще больше он ценит правду. Как вы думаете, что он скажет, когда я объясню ему, почему Белая Гавань вдруг стала мне так немила? Что он почувствует, когда узнает, что его наследника пытались затащить в постель, как пьяного наемника в портовом кабаке? Робб сделал шаг к столу, и Серый Ветер глухо зарычал, заставив Вимана вжаться в кресло. — Вы думаете, я прошу это для себя? — Робб оперся ладонями о столешницу, глядя лорду прямо в зрачки. — Вы хитры, Виман. Вы считаете прибыли. Но вы не считаете жизни. Зима близко, и она будет пахнуть не рыбой, а кровью. Если через год у вас не будет этих кораблей, Ланнистеры или Грейджои сожгут ваши верфи вместе с вашим золотом. И тогда вам не поможет ни одна кузина. Виман сглотнул. Он видел перед собой не мальчишку, который капризничает из-за обиды. Он видел человека, который смотрит на него из будущего, где всё уже сгорело. — Я не лорд Винтерфелла, — чеканил Робб. — Пока нет. И я не стану требовать невозможного официально. Но вы начнете закладывать верфи. Сейчас. Спишите это на расширение торгового пути в Браавос. Я дам вам два года, а не один. Но если через два года я не увижу мачт — я вернусь. И тогда мы будем говорить не о кораблях, а о вашей верности престолу Старков. Мандерли молчал долго. Его пальцы нервно барабанили по кубку. Он понял, что «откупиться» малой ценой не выйдет. Робб поймал его на крючок, который сидел слишком глубоко. — Пятнадцать, — прохрипел наконец Виман. — Пятнадцать галей под видом торгового конвоя. И зерно… я начну собирать его в подвалах Ньюкасла. Но мне нужны гарантии, что лорд Эддард не пришлет ко мне ревизоров. — Гарантией будет мое молчание, — Робб выпрямился. — И Джон. Он будет приглядывать за процессом. Робб вышел из солярия, чувствуя, как ярость в груди сменяется холодным удовлетворением. Виман попытался выторговать себе жизнь, не понимая, что он только что купил себе шанс на выживание всего своего дома.