Робб Старк Молодой волк

Дорога к Кархолду петляет среди вековых сосен, где снег не тает даже в разгар лета, а тени кажутся густыми и липкими. Воздух здесь становится колючим, предвещая близость Серого залива. Отряд движется настороженно: это земли суровые, и разбойники, промышляющие в чащобах, порой забывают о страхе перед лордскими знаменами. Нападение случается на закате, когда солнце кровавым пятном расплывается между черных стволов. Свист стрелы, вонзившейся в ствол дерева в дюйме от головы Халлана, становится сигналом. — В круг! — выкрикивает Робб, и его голос звучит не как юношеский фальцет, а как сухой приказ командира. Разбойники вываливаются из подлеска — оборванные, злые, пахнущие чесноком и немытыми телами. Их много, больше, чем ожидал Робб, но страха нет. Есть только холодная пустота внутри и инстинкты, вшитые в мышцы годами войн. Впервые в этой жизни Робб и Джон встают плечом к плечу. Это не спарринг на тренировочном дворе, где мечи затуплены. Здесь сталь поет свою настоящую песню. Они двигаются как единый механизм: когда Робб делает выпад, Джон прикрывает его щитом; когда Джон уходит в перекат, Робб обрушивает удар на того, кто пытался ударить брата в спину. Между ними нет слов, только общее дыхание и ритм смерти, который они оба помнят слишком хорошо. Но настоящим откровением становится Домерик Болтон. Робб краем глаза видит, как изящный юноша с лютней преображается. В его руках не меч, а пара длинных, узких ножей. Домерик не рубит — он танцует. Его движения текучи и бесшумны; он проскальзывает под занесенными топорами, и каждое его касание оставляет глубокий багровый след на горлах нападающих. В нем нет ярости Дарина Хорнвуда, который с диким криком врубается в гущу врагов, круша черепа своим тяжелым мечом. В Домерике есть ледяная, хирургическая точность Болтонов. «Ножи...» — вспыхивает в голове у Робба, когда он видит, как Домерик коротким взмахом перерезает жилу нападающему. — «Значит, не только лютня. Кровь Дредфорта всё же течет в его жилах, просто она не кипит, а замерзает». Бой длится недолго. Когда последний разбойник падает в окровавленный снег, над лесом воцаряется звенящая тишина, прерываемая лишь тяжелым дыханием людей и низким рычанием волков. Серый Ветер и Призрак стоят над телами, их морды в багрянце, а в глазах — первобытное торжество. Робб вытирает клинок о плащ убитого и смотрит на своих спутников. Дарин тяжело дышит, его лицо забрызгано кровью, но в глазах — азарт. Джон стоит рядом с Роббом, его рука на эфесе меча всё еще напряжена, а взгляд прикован к Домерику. Наследник Болтонов спокойно вытирает свои ножи шелковым платком, и на его бледном лице нет ни капли смущения или страха. — Хорошая сталь, — негромко произносит Робб, кивнув Домерику. Тот лишь слегка склоняет голову, и в этом жесте снова появляется рыцарь из Долины, скрывая убийцу. — Отец учил, что музыка и сталь требуют одинаковой точности, милорд, — мягко отвечает Домерик. Робб поворачивается к Джону. Они смотрят друг на друга — два брата, чей союз только что был скреплен настоящей кровью. Теперь Джон окончательно понимает: это не прогулка. Это поход, где каждый из них должен быть готов убивать и умирать. Ночь после первого боя в лесах Карстарков пахнет гарью и мокрым мехом. Отряд Халлана расположился лагерем, и пока Дарин с Домериком о чем-то тихо переговариваются у костра, Джон отводит Робба в сторону, туда, где густая тень сосен скрывает их лица. Джон всё еще чувствует на ладонях липкую теплоту чужой крови. Он смотрит на свои руки, потом на Робба, и в его глазах — смятение, которое он не может скрыть. — Он слишком хладнокровен, — негромко говорит Джон, кивнув в сторону Домерика Болтона. — Ты видел, как он двигался? Ни крика, ни лишнего жеста. Джон делает паузу, вспоминая блеск узких ножей в руках наследника Дредфорта. — У ножа длина меньше, чем у меча, Робб. Чтобы убить ножом, нужно подойти вплотную. Нужно чувствовать, как человек дышит, как его жизнь уходит под твоими пальцами. Меч дает дистанцию, он дает право не смотреть в глаза. А Домерик… он заходил за спины и резал, будто на кухне. Спокойно. Почти ласково. Джон вздрагивает, вспоминая, как Домерик вытирал сталь шелковым платком, пока разбойник еще бился в агонии у его ног. — В нем нет ярости Дарина. В нем есть что-то… мертвое. Ты уверен, что мы хотим везти это в наш дом? Робб медленно поворачивает голову. Свет костра выхватывает его лицо из темноты, и Джон видит, что взгляд брата ничем не отличается от того, что он только что описывал. В нем нет ни тени волнения. — Я тоже хладнокровен, Джон, — голос Робба звучит пугающе ровно, без капли бравады. Джон замирает. Он смотрит на брата — того самого, с которым они вместе росли, — и понимает, что Робб не просто констатирует факт. Он признает, что между ним и Болтоном теперь больше общего, чем между ним и тем мальчишкой, которым он был два месяца назад. — Дистанция меча — это роскошь тех, кто боится запачкать руки, — продолжает Робб, глядя в темноту леса. — Но война, которая идет на нас, не даст этой дистанции. Домерик умеет делать то, что необходимо, не тратя силы на крики. Именно это мне и нужно. И именно поэтому я хочу, чтобы он был рядом. Он кладет руку на плечо Джона. Пальцы сжимаются крепко, как стальной обруч. — Не бойся его холода, брат. Бойся тех, кто улыбается и обещает верность, пока прячет кинжал за спиной. Домерик свой кинжал не прячет. Он просто знает, как им пользоваться. Джон молчит, чувствуя, как слова Робба лишают его последних иллюзий. Он понимает, что в этом походе он единственный, кто всё еще пытается сохранить в сердце капли прежнего тепла. Робб же… Робб уже давно переступил черту, где кровь на руках вызывает дрожь. Робб молчит, глядя на свои руки в полумраке, и Джон делает шаг вперед, сокращая ту самую «безопасную дистанцию». — Я никогда не спрашивал, — выдыхает он, и голос его слегка подрагивает. — Я думал, это пройдет. Думал, ты просто окрепнешь и снова станешь… собой. Но теперь я хочу знать, что ты видел там, во время своей горячки. По-настоящему. Потому что временами, Робб… временами ты меня пугаешь до смерти. Ты смотришь на отца, на маму, на меня — как на призраков. Что ты принес с собой из той темноты? Робб медленно поднимает взгляд. В свете далекого пламени его глаза кажутся двумя глубокими колодцами, на дне которых нет ничего, кроме пепла. — Ты хочешь знать, что я видел? — голос Робба звучит пугающе тихо, без всякого выражения. — Хорошо. Он делает паузу, и кажется, что сам лес замирает, прислушиваясь. — Я видел, как рушится всё, что мы любим, Джон. Я видел пепел на месте Винтерфелла и кровь на снегу нашего двора. Я видел, как нашу семью рвут на части те, кому мы верили. Я слышал крик матери, когда ей перерезали горло в доме, где мы были гостями. И я видел тебя… одинокого, преданного и замерзшего там, на краю мира, куда ты так стремишься. Робб делает резкий, рваный вдох, и на мгновение его ледяная маска дает трещину. — Это не была горячка, Джон. Это был урок. Я прожил каждую секунду этой агонии. Я умер там, захлебываясь собственной кровью, потому что был слишком «честным» и слишком «юным». И теперь, когда я смотрю на Домерика или на Дарина, я вижу не просто друзей. Я вижу тех, кто либо станет нашим щитом, либо следующим предателем. Я хладнокровен, потому что я уже всё проиграл один раз. И во второй — я этого не допущу. Джон отступает на шаг, оглушенный этой тяжестью. Он искал правду, но она оказалась острее любого ножа Болтона. Он смотрит на Робба и понимает: тот брат, с которым он играл в снежки, действительно остался в бреду. Перед ним — человек, который вернулся с войны, которой еще не было. — Теперь ты понимаешь, почему мне нужен Домерик? — Робб снова становится стальным. — Потому что он умеет убивать без колебаний. А нам понадобятся те, кто умеет пачкать руки, чтобы остальные могли спать спокойно.