Тень в свети

Мир вокруг него сменился. Сперва — оглушительная атака на слух. Тишина сменившая гулом. Не просто шум толпы, а плотный, низкочастотный гул, сотканный из сотен голосов, смеха, звяканья монет, скрежета передвигаемых стульев. Он давил на барабанные перепонки, вибрировал в костях. Потом — свет. Ослепительные, мигающие вспышки, будто смотришь прямо на солнце сквозь разбитую призму. Он зажмурился, не в силах вынести эту пытку, но яркие пятна плясали и под веками. Постепенно, через боль и сопротивление, чувства начали сортировать хаос. Зрение. Он стоял на круглом деревянном помосте, отполированном до блеска тысячами босых ног. Под ним, были столы с рядом стоящими диванами на которых сидели люди. Но лица… лиц не было. Только маски. Они сидели неподвижно, эти бездушные лики, обращенные к нему. Маска горгульи с оскаленным каменным ртом. Маска лисы с хитрыми, прищуренными прорезями для глаз. Маска павлина с фантастическим веером из настоящих перьев, переливавшихся всеми цветами радуги. Маска демона с позолоченными рогами. Маска старика с лицом, испещренным деревянными морщинами. И глаза. Десятки пар глаз, светящихся в темных прорезях. В них не было ничего человеческого — только холодная оценка, алчный блеск, скучающее любопытство или откровенная, неприкрытая похоть. Это был не аукцион людей. Это был смотр вещей. И он был вещью номер шестнадцать. Слух. Гул начал распадаться на составляющие. Справа доносился хриплый смешок из-под маски кабана: «…глянь-ка, какой недотрога. Дрожит, поди». Слева — женский голос, сладкий, как сироп, и такой же липкий: «О, этот взгляд… Он смотрит, как загнанный зайчик. Прелесть». Сверху, с самых дешевых мест, чей-то молодой, наглый голос кричал: «Эй, красавчик, улыбнись! Сколько за улыбку?» И над всем этим — голос хозяина. Его лицо тоже скрывала простая, фарфорово-белая маска без выражения, с двумя черными точками-глазами и тонкой прорезью рта. Его голос был отточенным инструментом, звучавшим с холодной, металлической ясностью, усиленной магией или безупречной акустикой зала. — …и, как вы можете видеть, лот шестнадцать обладает не только внешней привлекательностью, — вещал аукционист, обходя Алаила, как коня на ярмарке. — Обратите внимание на линии рук. Кисти художника или музыканта. Осанка — несмотря на обстоятельства, прямая, что говорит о благородном происхождении. Кожа — абсолютно чистая, без изъянов, как у младенца. Мы гарантируем полное физическое и ментальное здоровье. Он не просто красив. Он… незапятнан. Чистый холст для ваших… желаний. Запах. Воздух был густым, удушающим коктейлем. Дорогие, тяжелые восточные благовония — сандал, пачули, мирра. Откуда-то тянуло дымом гавайской сигары и жареным мясом. А под всем этим — фундаментальная, затхлая сырость старого подземного зала, запах влажного камня, плесени и страха, въевшегося в стены за годы подобных «представлений». Алаил стоял, опустив голову. Он был одет в тот же простой белый балахон, но теперь он казался на нем ослепительно чистым, почти стерильным на фоне мрака и кричащих красок масок. Его черные волосы были аккуратно убраны, открывая тонкую, уязвимую шею. Он делал мелкие, почти незаметные движения: перебирал пальцами край одежды, его плечи слегка вздрагивали, будто от холода, хотя в зале было душно. Он был воплощением хрупкости, поставленной на всеобщее обозрение. — Начальная цена, — голос хозяина прорезал гул, — пятьдесят золотых имперских крон. «Пятьдесят крон, — мысленно усмехнулся Азраил, наблюдая изнутри. — За тусклое стеклышко, принятое за алмаз. За пустую скорлупку. Как они любят придумывать ценность тому, что ее лишено.» — Шестьдесят! — рявкнул голос из-под маски кабана. —Восемьдесят! — парировала сладкоголосая дама. —Сто! — раздалось с галерки. —Сто двадцать! — уже откуда-то справа. Цена росла, как на дрожжах. Алаил, играя свою роль, позволил себе поднять взгляд — быстрый, испуганный, мечущийся. Его янтарные глаза, огромные и влажные, скользнули по рядам. Он встретился взглядом с маской волка прямо напротив. Прорези глаз горели тусклым, но ненасытным огнем. Из-под маски доносилось тяжелое, хриплое дыхание. Алаил тут же опустил глаза, содрогнувшись. — Сто восемьдесят! Двести! Двести двадцать! — выкрикивал хозяин, едва успевая следить. В зале началось движение. Несколько масок встали, чтобы лучше рассмотреть лот. Чья-то рука в кружевной перчатке указала на Алаила, сопровождая жест негромким, но внятным комментарием соседу. Шепот стал громче, насыщеннее. — Двести пятьдесят! — прогремел новый голос. Из первого ряда поднялась массивная фигура в маске упитанного, самодовольного кота с изогнутыми усами. Господин Фэн. Он не кричал. Он объявлял. Его голос был густым, бархатистым, полным непоколебимой уверенности в своей власти и богатстве. Он даже не смотрел на Алаила — он смотрел на хозяина, на зал, бросая вызов. Его пальцы, унизанные массивными перстнями с рубинами и изумрудами, медленно постукивали по жирному бедру. — Двести пятьдесят от достопочтенного господина Фэна! — почтительно возвестил хозяин. В зале на миг воцарилась почтительная тишина. Фэн был не просто богачом. Он был одним из столпов теневой экономики города, человеком, чье слово часто значило больше, чем указ губернатора. — Двести… шестьдесят, — нерешительно проскрипел кто-то с задних рядов, но голос тут же потонул в общем гуле. — Триста, — произнес Фэн. Спокойно. Как будто отдавал приказ подать еще одно блюдо. Он, наконец, повернул свою маску-кота к Алаилу. И в его взгляде, который Алаил почувствовал, даже не видя глаз, была не просто похоть. Было владение. Удовольствие от предвкушения абсолютного контроля над чем-то красивым и беззащитным. Это был взгляд коллекционера, который нашел идеальный экспонат для самой темной витрины. «Вот он, — констатировал Азраил с ледяным спокойствием. — Идеальный кандидат на роль первой жертвы в грядущем представлении. Тучный, самодовольный, вонючий от тщеславия и разврата. Интересно, закричит ли он громко, когда его кишки засияют на полу? Или просто захрипит, удивленно хватая ртом воздух?» — Триста крон! — голос хозяина дрожал от волнения. Такие суммы бывали не на каждом аукционе. — Триста раз! Триста два! Последнее предупреждение! Алаил стоял, опустив голову. Казалось, он уже смирился. Его поза выражала полную капитуляцию. Его руки, бледные и тонкие, висели плетьми. Именно в этот момент, когда молоток в руке аукциониста уже начал движение вниз, дверь в глубине зала открылась. Она не распахнулась с грохотом. Она просто исчезла, отъехав в сторону без единого звука, будто ее вес был ничтожен. И в образовавшемся черном прямоугольнике, на фоне тусклого света коридора, возник силуэт. Сначала было неясно, человек ли это. Он казался неестественно высоким и прямым, как темный кипарис, выросший посреди пиршества. На нем был длинный плащ цвета глубокой ночи, отливающий синевой там, где на него падал отсвет свечей. Капюшон был наброшен, но не скрывал лица полностью — виднелся резко очерченный подбородок, бледный, словно высеченный из мрамора, и тонкая, жесткая линия губ. Он вошел. Один шаг. Потом еще. Его походка была бесшумной и плавной, в ней не было ни спешки, ни неуверенности. Это было движение ледника — неотвратимое, холодное, стирающее все на своем пути. Гул в зале замер, сменившись гробовым, ошеломленным молчанием. Даже аукционист замер с поднятым молоточком. Все маски развернулись к незваному гостю. Сотни глаз в прорезях уставились на него. Незнакомец прошел половину расстояния от двери до помоста, прежде чем кто-то осмелился нарушить тишину. — Что это за комедия? — прошипел Фэн, тяжело поднимаясь. Его маска-кот смотрела теперь на пришельца. — Лот продан. Убирайтесь. Незнакомец не ответил. Он даже не взглянул на Фэна. Его внимание, кажется, было целиком поглощено Алаилом. Взгляд, который Алаил почувствовал сквозь опущенные ресницы, был иным. В нем не было ни похоти, ни жадности. Был… холодный, аналитический интерес. Как у ученого, рассматривающего редкий, неклассифицированный образец. — Я его забираю, — произнес незнакомец. Его голос был низким, ровным, без эмоций. Он звучал не громко, но каждое слово падало в тишину, как капля ледяной воды в раскаленную сковороду, с четким, шипящим звуком. — Ты что, глухой?! — взревел Фэн, топая ногой. Его жирное лицо под маской побагровело. — Охрана! Вышвырнуть этого ублюдка! Из тени у стен отделились несколько коренастых фигур в кожаных доспехах и с дубинами. Они двинулись к незнакомцу, но шли медленно, неуверенно. Аура, исходившая от этого человека в синем плаще, была осязаемой. От него веяло холодом древних глубин, тишиной забытых мест. Охранники чувствовали это инстинктивно. Незнакомец не стал ждать. Он сделал одно легкое, почти небрежное движение рукой. Из складок его плаща выскользнул маленький предмет и, описав короткую дугу, упал к тяжелым, расшитым золотом бархатным туфлям господина Фэна. Раздался глухой, металлический чвяк. Все затаили дыхание. Фэн, фыркая от ярости и любопытства, наклонил свою тучную фигуру. Его перстни блеснули, когда он поднял предмет. Это был не кошель. Это был маленький, но невероятно плотный мешочек из черного бархата, стянутый серебряным шнурком. Фэн развязал его дрожащими пальцами, заглянул внутрь. И произошла мгновенная трансформация. Его багровое лицо побелело, как мел. Глаза, видные в прорезях маски, округлились, наполнившись не жадностью, а чистым, животным страхом. Его рука с мешочком задрожала так, что послышалось легкое позвякивание содержимого. Он посмотрел на незнакомца, потом снова в мешочек, и обратно. — Я… я… — его бархатный бас превратился в хриплый, сдавленный шепот. Он сделал шаг назад, споткнулся о ножку своего кресла и грузно опустился в него, будто у него выбили ноги из-под тела. — Конечно… заб… забирайте. Мое… мое глубочайшее почтение. Он даже попытался склонить голову в поклоне, но получилось лишь нелепое кивание. Незнакомец не удостоил его даже кивком. Он просто продолжил свой путь к помосту. Охранники Фэна расступились перед ним, прижавшись к стенам, как побитые псы. Он подошел вплотную. Теперь Алаил мог разглядеть детали. Плащ был сшит из ткани невероятной тонкости и плотности, незнакомой в этом мире. Под ним угадывались контуры не доспехов, а некоей гибкой, стёганой одежды, также темного цвета. Перчатки из мягкой, но прочной кожи. И этот запах… Вблизи он стал отчетливее. Не цветы и не снег в отдельности. Это был запах высокогорья — чистого, разреженного воздуха, смешанного с ароматом хвои, камня, выжженного солнцем, и чего-то еще… чего-то металлического, но не железа. Словно кто-то вдыхал запах падавшей звезды. — Пойдем, — сказал незнакомец, глядя прямо на Алаила. Его голос, обращенный к нему, не стал теплее, но в нем исчезла та ледяная сталь приказа. Теперь это была констатация неизбежного факта. Он развернулся и пошел назад, к двери. Алаил, все еще в образе, стоял в оцепенении. Он посмотрел на хозяина — тот замер, как истукан. На Фэна — тот уставился в пустоту, сжимая в руке черный мешочек, будто святыню или ядовитую змею. На сотни масок — все они молчали, завороженные. И тогда он шагнул с помоста. Его босые ступни коснулись холодного, липкого от пролитых напитков каменного пола. Он пошел за синей тенью, которая уже была у выхода. Никто не двинулся с места, чтобы остановить его. Тишина была настолько полной, что слышалось лишь шуршание его собственных шагов и далекий, навязчивый треск факелов. Они вышли в коридор. Дверь бесшумно закрылась за ними, отсекая тот мир света, гама и мерзости. Здесь было прохладно, темно и тихо. Только их шаги — бесшумные шаги незнакомца и шлепающие, неуверенные шаги Алаила — отдавались эхом в каменном тоннеле. Незнакомец шел быстро, не оглядываясь, но, казалось, знал, что Алаил следует за ним. Алаил изо всех сил старался не отставать, но тело его подводило. Слабость, настоящая, физическая слабость, а не игра, подкрадывалась к нему. Ноги стали ватными, в висках застучало, дыхание перехватило. Он увидел, как стены коридора поплыли, сомкнулись. Свет от одинокого факела в далеком конце расплылся в желтое пятно. Он споткнулся. Сделал последнее усилие, чтобы удержаться на ногах, и пошатнулся вперед. И в этот миг падения, прежде чем лицо ударилось бы о камень, он почувствовал, как его падение резко, но мягко остановилось. Руки в прочных перчатках подхватили его под мышки и у груди. Он повис в этой хватке, безвольный, как тряпичная кукла. В последние секунды ясного сознания он уловил близкий запах — тот же горный холод, но теперь с примесью кожи, тепла тела и чего-то еще… электрической, статической свежести, как после грозы. Увидел в сантиметрах от своего лица нижнюю часть лица незнакомца: жесткую, бледную линию скулы, тонкую, бесстрастную складку у рта. И его глаза… в мимолетной вспышке падающего факельного света Алаил увидел глаза, глядящие на него из-под капюшона. Они были не темными, как ожидалось, а цвета бледной, зимней зари — серо-голубыми, почти серебряными, и абсолютно бездонными. В них не было ни жалости, ни гнева. Только все тот же холодный, всевидящий интерес. Затем тьма, на этот раз подлинная и неконтролируемая, накрыла сознание Алаила с головой. Но где-то в самой глубине этой тьмы, в неприкосновенном святилище своего истинного «Я», Азраил не спал. Он лишь наблюдал. И его последней, ясной мыслью перед тем, как позволить личине погрузиться в забытье, была не оценка угрозы, не план возмездия, а чистое, незамутненное, почти детское удивление: «Кассиэль… Ангел-Хранитель. Вот это поворот.»